Сестра изображала поддержку, но правда выплыла наружу

Мне тридцать два года, и я до сих пор не понимаю, что произошло. Прокручиваю в голове снова и снова, ищу момент, когда всё сломалось, — и не нахожу. Может, потому что ломаться было нечему. Может, того, во что я верила, никогда не существовало.

Маринке был год, когда я ушла от Димы. Год и три месяца, если точнее. Она только-только начала ходить, держась за мебель, и говорила «мама» — единственное слово, которое знала. Иногда мне кажется, что это слово меня и спасло.

Дима изменился сразу после родов. Нет, не сразу — когда я ушла в декрет. Пока я работала, мы были партнёрами. А потом я оказалась дома, без зарплаты, с растущим животом, и что-то в нём переключилось. Он вдруг почувствовал власть. Я стала зависимой — от его денег, от его настроения, от его решений. И он этим упивался.

Сначала это были мелочи. Комментарии о том, сколько я трачу в магазине. Вопросы, куда я ходила и зачем. Недовольство, что дома не убрано, хотя я с восьмимесячным животом еле передвигалась. После родов стало хуже. Он приходил с работы и морщился, глядя на меня — уставшую, в домашней одежде, с ребёнком на руках. «Ты на себя посмотри», — говорил он. Или: «Другие как-то справляются».

Я справлялась. Я вставала по ночам, кормила, укачивала, не спала сутками. А он спал. И утром уходил на работу, а вечером возвращался и ждал ужин и чистую квартиру. Когда я пыталась объяснить, что мне тяжело, он отвечал: «А мне легко, думаешь? Я на всю семью зарабатываю».

Последней каплей стал случай, который я помню до мельчайших деталей. Маринке было около года, она болела — температура, кашель, насморк. Я не спала две ночи подряд, потому что она плакала и не могла дышать носом. На третий день я попросила Диму взять отгул или хотя бы прийти пораньше, чтобы я могла поспать пару часов. Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то абсурдное.

— Я работаю, — ответил он. — А ты дома сидишь. Вот и справляйся.

И ушёл. А я стояла посреди кухни, качала на руках плачущую дочь и думала: почему я это терплю? Ради чего?

Я не стала больше терпеть. Собрала вещи — свои и Маринкины — и уехала к родителям. Дима не остановил. Думаю, он был уверен, что я вернусь. Побесится и вернусь, куда я денусь с ребёнком. Но я не вернулась.

Первые полгода были тяжёлыми. Я жила в своей старой комнате, в родительской квартире, и чувствовала себя подростком, который откатился на десять лет назад. Мама помогала с Маринкой, папа молчал — он вообще не знал, что говорить в таких ситуациях. А я искала работу, обзванивала детские сады, считала деньги и пыталась не развалиться.

И была Маша. Моя сестра.

Маша старше меня на четыре года. У неё хорошая семья — муж Серёжа, дочка Катя, которая на полтора года старше Маринки. Маша всегда казалась мне человеком, на которого можно опереться. Когда я ушла от Димы, она звонила каждый день. Говорила правильные слова. Говорила, что я молодец, что я сильная, что всё будет хорошо.

— Ты правильно сделала, — сказала она мне однажды по телефону. — Такое нельзя терпеть. И если тебе что-то нужно — деньги, вещи для Маринки — ты только скажи. Мы с Серёжей всегда поможем.

Я тогда чуть не расплакалась. От благодарности, от облегчения, что я не одна. Что сестра рядом, что семья — это не пустой звук.

Я выбралась. Маринка пошла в садик, я устроилась на работу — сначала на полставки, потом на полную. Сняла квартиру — маленькую, однокомнатную, но свою. Было трудно, но я справлялась. Мы справлялись.

Сёстры виделись не часто, но регулярно — на семейных праздниках, на днях рождения детей. Катя и Маринка играли вместе, и мне было хорошо. Я думала: вот оно, настоящее. Двоюродные сёстры, которые будут дружить всю жизнь. Как мы с Машей. Как я тогда думала.

Маринке было пять, когда всё изменилось.

Она пришла из гостей у бабушки — мы были там всей семьёй, с Машей и Катей — и вела себя странно. Притихла, не хотела разговаривать. Я списала на усталость. Но потом, через несколько дней, она вдруг спросила:

— Мам, а что такое безотцовщина?

У меня внутри что-то оборвалось.

— Где ты это услышала?

— Катя сказала. Она сказала, что я безотцовщина. И что у меня папы нет, потому что ты его выгнала. И что мы бедные, потому что у нас нет папы.

Я села рядом с ней на кровать. Руки тряслись.

— Маринка, послушай меня. У тебя есть папа. Он просто живёт отдельно. Это не значит, что с тобой что-то не так. И мы не бедные. У нас всё есть.

— Но Катя сказала...

— Катя ошиблась.

Я обняла дочь и долго сидела так, гладя её по голове. А внутри закипала ярость. Не на Катю — ей было шесть лет, что она понимает. Дети повторяют то, что слышат от взрослых. Это Маша. Это её слова.

Сначала я думала, что это недоразумение. Что Катя что-то неправильно поняла или переврала. Я не хотела верить, что моя сестра, которая меня поддерживала, которая говорила правильные слова, на самом деле говорит за моей спиной такое.

Но потом был ещё случай. И ещё один. Маринка несколько раз приходила расстроенная после встреч с Катей. «Катя сказала, что ты плохая мать», «Катя сказала, что папа от нас сбежал», «Катя сказала, что вы с бабушкой живёте на её папины деньги». Каждая фраза — как удар.

Шестилетний ребёнок не придумает такое сам. Это взрослые слова, взрослые мысли. Катя просто транслятор. А источник — Маша.

Я долго собиралась с духом. Не хотела скандала, не хотела разрушать отношения. Надеялась, что можно поговорить по-человечески, объясниться. Я позвонила Маше и спросила прямо:

— Маш, скажи честно. Что именно я сделала не так? Почему Катя говорит Маринке такие вещи? Откуда она вообще это знает?

Повисла пауза. А потом Маша заговорила — и это была уже не та Маша, которую я знала. Не та сестра, которая меня поддерживала.

— А что, неправда, что ли? — её голос стал холодным, незнакомым. — Ты развелась, тебе мужик не угодил, а теперь ребёнок растёт без отца. И все вокруг должны тебя жалеть, помогать... Мама с папой на тебя столько времени тратили, пока ты «на ноги вставала». А у меня тоже ребёнок, между прочим. Но я же справляюсь, не развожусь, не прибегаю к родителям. А ты вечно жертва.

Я слушала и не могла поверить. Четыре года. Четыре года она улыбалась мне в лицо, говорила нужные слова, предлагала помощь. И всё это время — что? Завидовала? Злилась? Осуждала?

— То есть ты считаешь, что я должна была остаться с человеком, который меня унижал?

— Да все мужики такие! — вспыхнула она. — Думаешь, мне с Серёжей всегда легко? Но я терплю, потому что так надо. А ты — нет, ты особенная, ты терпеть не будешь. Вот и получай.

Я положила трубку. Не было сил спорить.

С тех пор мы не общаемся. Прошло три года. На семейных праздниках мы вежливо здороваемся и расходимся по разным углам. Мама пыталась нас помирить, но я не знаю, как мириться с человеком, который не понимает, за что просить прощения.

Знаете, что самое странное? Я до сих пор не понимаю, почему. Неужели всё это время — все эти звонки, слова поддержки — было враньём? Или она искренне поддерживала меня тогда, а потом что-то изменилось? Может, ей стало казаться, что родители уделяют мне больше внимания? Или её задевало, что я справилась, встала на ноги, не сломалась?

Иногда я думаю: может, она злилась не на меня, а на себя? На то, что сама терпит то, что терпеть не нужно? И моя свобода была для неё упрёком?

Не знаю. Наверное, никогда не узнаю.