Свекровь приходила в нашу квартиру без спроса и наводила свои порядки

Ключи от нашей квартиры свекровь получила на случай экстренной ситуации. Мало ли — трубу прорвёт, пожар, потоп от соседей. Мы с Димой тогда только купили жильё в ипотеку, переживали за каждый угол.

— Пусть у мамы будут запасные, — предложил муж. — Мы оба на работе целый день, а она рядом живёт. Если что — прибежит, проконтролирует.

Логично. Разумно. Я согласилась, не подозревая, во что это выльется.

Первый раз Зинаида Фёдоровна зашла через неделю после того, как получила ключи. Мы вернулись с работы и обнаружили, что в квартире что-то изменилось. Не сразу поняли что, но ощущение было — будто кто-то здесь похозяйничал.

— Мама заходила, — сообщил Дима, читая сообщение в телефоне. — Говорит, проветрила, пыль протёрла.

— Пыль? Я вчера убиралась.

— Ну, значит, ещё раз протёрла. Что плохого?

Плохого — ничего. Странного — много. Но я промолчала.

Через три дня история повторилась. Свекровь снова заглянула, пока нас не было. На этот раз переложила посуду в шкафу — по-своему, не так, как стояло у меня.

— Так удобнее, — объяснила она по телефону. — Тарелки должны быть слева, чашки справа. У тебя всё вперемешку было.

— Мне удобно вперемешку.

— Глупости. Я сорок лет веду хозяйство, знаю, как надо.

Дима пожал плечами: мама хотела как лучше. Я переложила посуду обратно. Через два дня она снова стояла по-свекровиному.

Так началась война за территорию, о которой я не просила.

Зинаида Фёдоровна заходила в нашу квартиру два-три раза в неделю. Всегда днём, пока мы на работе. Всегда оставляла следы своего присутствия — и записки.

Записки были особым жанром. Свекровь писала их на жёлтых стикерах и клеила по всей квартире.

«Морозилка забита непонятно чем. Выбросила просрочку».

Просрочкой оказались замороженные ягоды, которые я собирала прошлым летом. Срок годности у них — год, до просрочки было ещё три месяца.

«Постельное бельё надо менять раз в неделю, а не когда вздумается».

Я меняла раз в десять дней. Вполне нормальный интервал для работающей женщины без детей.

«Цветок на подоконнике залит. Полив сократила».

Это была драцена, которую я растила с института. После свекровиной заботы она засохла через месяц.

Я пыталась говорить с Димой. Показывала записки, объясняла, что чувствую себя под надзором. Он кивал, соглашался, обещал поговорить с матерью. Разговоры не помогали.

— Мама говорит, что ты преувеличиваешь, — передавал он после очередной беседы. — Она просто помогает. Радуйся, что свекровь не равнодушная.

Не равнодушная. Это мягко сказано.

Однажды я вернулась домой раньше — отпустили с работы после обеда. Открыла дверь и услышала шаги на кухне.

Зинаида Фёдоровна стояла у плиты, изучая содержимое кастрюли. Моей кастрюли, с моим борщом, который я сварила вчера.

— О, ты рано, — она даже не смутилась. — Я вот смотрю, что вы едите. Борщ какой-то странный. Свёкла не того цвета.

— Зинаида Фёдоровна, что вы делаете в моей кухне?

— В вашей кухне. Не в твоей — в вашей. Димочка мой сын, я имею право знать, чем его кормят.

Чем его кормят. Будто я надзирательница в тюрьме, а не жена.

— Мы договаривались, что ключи — на экстренный случай.

— А это экстренный. Я за сына переживаю. Он похудел на прошлой неделе.

Дима не худел. Дима был в своём обычном весе, плюс-минус кило. Но свекровь видела то, что хотела видеть.

— Пожалуйста, не приходите без предупреждения, — попросила я максимально вежливо.

— Если я буду предупреждать — ты уберёшь следы своей бесхозяйственности. А так — вижу реальную картину.

Реальную картину. Она приходила ловить меня на грязной посуде и невымытых полах. Искала доказательства того, что я плохая жена.

Вечером был скандал. Я рассказала Диме о визите, о борще, о словах его матери. Он слушал с кислым лицом.

— Ну сходила и сходила. Что такого?

— То, что я не могу чувствовать себя дома в безопасности. Я не знаю, когда она придёт в следующий раз. Что выбросит, что переложит, какую записку оставит.

— Ты драматизируешь.

— Дима, она назвала меня бесхозяйственной. В моём доме. В который вошла без спроса.

— Мама бывает резкой. Но она желает добра.

Добра. Свекровь желала добра так активно, что я начала бояться собственной квартиры.

Ситуация усугублялась. Зинаида Фёдоровна почувствовала безнаказанность и распоясалась окончательно.

Она выбросила мою любимую кофту — «старьё, дырка на локте». Дырки не было, был декоративный разрез по дизайну.

Она переставила книги на полках — по алфавиту, хотя у меня была своя система.

Она вылила в раковину домашнее вино, которое мы с друзьями делали на даче — «кислятина, пить невозможно».

Каждый раз — записка с объяснением. Каждый раз — обиженное «я помогаю» в ответ на мои претензии. Каждый раз — Димино «ну мама есть мама».

Последней каплей стал альбом.

У меня был семейный альбом — старые фотографии родителей, бабушек, дедушек. Чёрно-белые карточки, потёртые по краям, бесценные для меня.

Зинаида Фёдоровна нашла его в шкафу. И рассортировала по-своему.

Часть фотографий она вытащила и сложила в пакет — «эти размытые, некачественные, зачем хранить». Часть подрезала ножницами — «чтобы в рамку влезли, если захотите повесить». Часть просто переложила, нарушив хронологию, которую я выстраивала годами.

Я держала в руках искромсанные фотографии маминой свадьбы и чувствовала, как внутри что-то обрывается.

Позвонила Диме на работу. Голос дрожал.

— Приезжай домой. Сейчас.

Он приехал через час. Увидел меня, увидел фотографии, увидел ножницы, которые свекровь оставила на столе.

— Это... мама сделала?

— Да.

— Зачем?

— Хотела помочь.

Дима сел на диван. Долго смотрел на обрезанные снимки, на пакет с «некачественными» карточками.

— Это фото твоих родителей. Единственные.

— Да.

— Она их испортила.

— Да.

Он достал телефон, набрал номер матери. Разговор был коротким.

— Мама, приезжай. Сейчас.

Зинаида Фёдоровна явилась через полчаса. Бодрая, уверенная, готовая объяснять свою правоту.

— Что случилось? Чего звонишь среди дня?

Дима молча показал на стол с фотографиями. Свекровь посмотрела, пожала плечами.

— А, это. Я хотела помочь разобрать. Там такой бардак был...

— Мама, это фотографии её родителей. Единственные экземпляры.

— Ну и что? Качество ужасное, всё равно ничего не видно.

Я не выдержала.

— Мне видно. Это мои родители. Моя семья. Мои воспоминания. Вы не имели права их трогать.

— Я сделала как лучше...

— Нет. Вы сделали как хотели. Как удобно вам. Не спрашивая, не думая, не уважая.

Зинаида Фёдоровна надулась.

— Дима, ты слышишь, как она со мной разговаривает?

— Слышу, — Дима встал. — И согласен с каждым словом. Мама, отдай ключи.

— Что?

— Ключи от квартиры. Отдай.

Свекровь побелела.

— Димочка, ты не понимаешь...

— Я очень хорошо понимаю. Ты месяцами лезла в нашу жизнь, копалась в наших вещах, выбрасывала и портила чужое имущество. А теперь испортила то, что невозможно восстановить. Ключи.

Она достала связку, отцепила наш ключ дрожащими руками. Положила на стол.

— Вы ещё пожалеете. Я хотела помочь, а вы...

— Мы хотим жить спокойно. Без записок, без проверок, без твоих порядков. Это наш дом.

Зинаида Фёдоровна ушла, хлопнув дверью. Потом были звонки родственникам, жалобы на неблагодарного сына и змею-невестку. Полгода свекровь с нами не разговаривала — демонстративно, с надеждой, что мы приползём извиняться.

Не приползли.

Сейчас, три года спустя, отношения более-менее наладились. Зинаида Фёдоровна приезжает в гости — по приглашению, с предупреждением. Сидит в гостиной, пьёт чай, общается. В шкафы не лезет, записок не оставляет.

Иногда я ловлю её взгляд на своих полках — оценивающий, критический. Знаю, что она думает о моём порядке. Но молчит. Научилась.

Фотографии, которые удалось спасти, я оцифровала и убрала оригиналы в сейф. Те, что пострадали — отреставрировала, насколько возможно. Следы ножниц остались навсегда.

Иногда смотрю на обрезанную карточку маминой свадьбы и думаю: а ведь свекровь правда не понимала, что делает плохо. В её картине мира она помогала, заботилась, улучшала. То, что при этом топтала чужие границы — ей в голову не приходило.