Свекровь вбила себе в голову, что мы ребёнка не родили, а усыновили

Знаете, есть такие люди, которых невозможно переубедить. Вообще. Никак. Ни фактами, ни документами, ни здравым смыслом. Моя свекровь — именно такой человек. И за десять лет я так и не поняла, что у неё в голове.

Мне тридцать четыре года, и у меня есть муж Данила, сын Кирилл и свекровь Ирина Андреевна, которая уверена, что Кирилл ей не родной внук.

Когда мы с Данилой только начали встречаться, я думала, что его мама — просто женщина со сложным характером. Ну, бывает. У всех свои особенности. Она могла часами доказывать, что чёрное — это белое, если ей так казалось. Спорить было бесполезно.

Однажды, ещё до свадьбы, она убедила себя, что я вегетарианка. Понятия не имею, откуда она это взяла. Может, услышала какой-то разговор и неправильно поняла. На каждый семейный обед она демонстративно готовила мне отдельное блюдо из овощей. Я говорила, что ем мясо. Данила говорил. Она видела, как я ем котлеты. Но продолжала готовить овощное рагу «специально для Сашеньки».

Это было странно, но безобидно. Я даже находила в этом что-то забавное.

Потом мы поженились. Первые годы прошли в попытках завести ребёнка. Анализы, обследования, врачи. «Пробуйте ещё», — говорили нам. Мы пробовали. Год за годом. Надежда таяла. К пятому году я уже почти смирилась. К седьмому — перестала думать об этом как о реальной возможности.

А потом случилось чудо.

Две полоски на тесте. Потом ещё на одном. Потом подтверждение от врача. Я плакала от счастья. Данила плакал. Мы оба не могли поверить такому внезапному счастью.

Моя мама рыдала в трубку. Папа откашливался и говорил, что очень рад. Друзья поздравляли. Все были счастливы.

Все, кроме Ирины Андреевны.

Мы позвонили ей в тот же вечер. Данила держал телефон на громкой связи.

— Мам, у нас новость. Саша беременна. Мы ждём ребёнка.

Пауза длилась секунд пять.

— Данила, я тебя не первый год знаю. Что вы там придумали?

— В смысле «придумали»? Мам, это правда. Саша беременна. Срок шесть недель.

— Ей семь лет не удавалось забеременеть, а тут вдруг удалось?

— Да, представь себе. Такое бывает.

— Не морочь мне голову. Я тебе перезвоню.

Она не перезвонила ни в тот день, ни на следующий.

Сначала мы думали, что она просто не может поверить от радости. Что ей нужно время осознать. Что она боится спугнить удачу. Мы придумывали ей оправдания.

Но через месяц стало ясно: Ирина Андреевна действительно не верила, что я беременна.

Не в том смысле, что сомневалась в отцовстве Данилы. Нет. Она была уверена, что никакой беременности нет. Вообще. Что мы всё выдумали.

У меня такое телосложение, что живот стал заметен только к седьмому месяцу. До этого можно было не догадаться, если не знать. Я показывала свекрови результаты УЗИ. Заключения врачей. Фотографии, где виден малыш на экране аппарата.

— Сейчас всё можно нарисовать на компьютере, — отвечала она.

Я пригласила её на приём к гинекологу. Она отказалась.

Когда живот наконец стал очевидным, я думала: ну всё, теперь-то она поверит. Куда там.

— Ты просто поправилась, — заявила она, глядя на мой восьмимесячный живот. — Специально набрала вес, чтобы поддерживать эту вашу легенду.

— Какую легенду? — не выдержала я. — Ирина Андреевна, зачем нам это придумывать? В чём смысл?

— А в том, что вы хотите усыновить ребёнка. Взять чужого. А всем вешаете лапшу на уши, чтобы потом сказать: вот, родили.

— Но я действительно беременна! Вы же видите живот!

— Вижу, что ты потолстела. Не путай.

Данила после этого разговора молчал всю дорогу домой. Потом сказал:

— Я больше не понимаю свою мать.

Моя мама, когда узнала подробности, осторожно предположила:

— Может, ей нужно к врачу? Такое поведение... это ненормально. Может, какие-то возрастные изменения? Деменция? Хотя мы с ней одногодки, рановато как-то...

Я не знала, что думать. Ирина Андреевна во всём остальном была абсолютно адекватна. Работала, общалась с подругами, следила за собой. Просто отказывалась признавать мою беременность.

Кирилл родился в марте. Три двести, пятьдесят один сантиметр, здоровый мальчик. Я лежала в палате, смотрела на него и не могла поверить своему счастью. Семь лет ожидания, и вот он — живой, настоящий, мой.

На выписку пришли все. Моя мама с папой, тётя, подруги. Даже соседка тётя Люба, которая знала меня с детства. Не пришла только свекровь.

Данила звонил ей утром.

— Не собираюсь участвовать в этом цирке, — ответила она. — Привезли откуда-то ребёнка и думаете, я поверю, что вы его родили.

Данила не стал спорить. Просто положил трубку.

Через две недели он сделал тест ДНК. Я не просила. Он сам решил. Сказал, что хочет закрыть вопрос раз и навсегда.

Результат: вероятность отцовства — 99,9%. Всё задокументировано, заверено, с печатями.

Он поехал к матери и положил бумаги перед ней на стол.

— Вот. Официальный тест ДНК. Кирилл — мой сын. Твой внук.

Ирина Андреевна даже не взяла документы в руки.

— И что? Сейчас что угодно нарисовать можно. За деньги любую бумажку сделают.

— Это официальная лаборатория. Аккредитованная. Мам, ты понимаешь, что говоришь?

— Я понимаю только одно: родного внука у меня нет. А чужой ребёнок, которого вы там усыновили, меня не интересует.

Данила забрал бумаги и ушёл.

С тех пор прошло три года.

Кирилл растёт, бегает по квартире, называет меня мамой, а Данилу — папой. Он любит машинки и старые советские мультики. Обожает макароны с сыром. Боится пылесоса и чуть-чуть нашего кота. Смеётся так заразительно, что невозможно не улыбнуться в ответ.

Мои родители приезжают каждые выходные. Читают ему книжки, пекут блины, гуляют с ним в парке. Папа научил его кидать мяч.

Ирина Андреевна не видела Кирилла ни разу.

Я с ней не общаюсь вообще. После роддома — ни одного разговора. Не вижу смысла.

Данила звонит ей раз в месяц. Разговоры короткие, сухие. «Как дела? Нормально. Ты как? Тоже нормально. Ладно, пока». Ни слова о внуке.

Ирина Андреевна продолжает рассказывать всем, кто готов слушать, что родного внука у неё нет. Что сын с женой усыновили какого-то ребёнка и пытаются выдать его за своего. Что она на это не поведётся.

Соседи считают её странной. Подруги пожимают плечами. Родственники крутят пальцем у виска.

А она стоит на своём.

Иногда я думаю: может, моя мама права? Может, это действительно что-то медицинское? Какое-то расстройство, которое заставляет человека цепляться за абсурдные убеждения?

Но Данила говорит, что она всегда была такой. Просто раньше это не касалось настолько важных вещей.

Я больше не пытаюсь понять. Устала. Для меня Ирина Андреевна — просто женщина, которая отказалась от собственного внука. По какой причине — уже неважно.

Кирилл её не знает. Для него существуют бабушка Лена и дедушка Витя — мои родители. Есть прабабушка Зоя — бабушка Данилы, которая приезжет на каждый день рождения и плачет от счастья, держа правнука на руках.

А бабушки Иры в его жизни нет. И я не уверена, что когда-нибудь будет.

Данила говорит, что смирился. Я не знаю, правда ли это. Иногда замечаю, как он смотрит в окно после очередного звонка матери. Молча. Долго.

Он никогда не говорит об этом вслух. Но я знаю: где-то внутри у него осталась рана. Рана от того, что мать выбрала собственное упрямство вместо родного внука.

Мне её не жаль. Честно. Она сама сделала свой выбор. Но иногда я ловлю себя на мысли: как можно быть настолько... какой? Упёртой? Больной? Жестокой?

Я не знаю.

Никто не знает, что у Ирины Андреевны в голове.

И, боюсь, не узнает никогда.