- Тебе мать целый дом подарила! А мне — какую-то подачку кинула и до свидания! - визжала сестра

Есть такие моменты в жизни, после которых ты на мир смотришь уже совсем другими глазами. Для меня таким моментом стал один разговор с сестрой. Прошло уже полгода, а я до сих пор прокручиваю его в голове и не могу поверить, что это действительно произошло.

У меня есть старшая сестра Аня — ей тридцать шесть, мне тридцать три. Мы росли в обычной семье, мама работала, папа умер, когда мне было пятнадцать. Жили не богато, но и не бедствовали. Бабушка по маминой линии помогала продуктами, она жила в своём доме, был огород. Этот дом в небольшом посёлке бабушка после себя и оставила, когда мы уже учились в универе. Дом стоял пустой, мама туда наведывалась пару раз в год, следила, чтобы совсем не развалился.

Аня вышла замуж первой — в двадцать четыре года. Я помню эту свадьбу: красивое платье, ресторан, много гостей. И помню, как мама торжественно вручила молодожёнам конверт. Там лежал миллион рублей. Целый миллион. Это были все мамины накопления за годы работы. Аня с мужем даже ничего не добавляли, просто внесли этот миллион как первоначальный взнос и взяли ипотеку на двушку в новостройке. Хорошая квартира, современный район, всё как положено.

Я искренне радовалась за сестру. Честно. Я тогда даже не думала о том, что мне тоже когда-нибудь понадобятся деньги на жильё. Молодая была, глупая.

С Виталиком мы познакомились через два года. Он работал инженером, я менеджером. Обычные люди с обычными зарплатами. Встречались три года, потом решили пожениться. Свадьбу делали скромную — расписались, посидели в кафе с родственниками и друзьями.

И вот настал момент вручения подарков. Мама подошла ко мне с пакетом и конвертом. В пакете лежал плед — красивый, тёплый, с оленями. А в конверте — пять тысяч рублей.

Я сначала подумала, что это шутка. Что настоящий подарок мама вручит потом, отдельно. Но нет. Это было всё.

Вечером того же дня я позвонила маме.

— Мам, я не понимаю. Ане ты миллион подарила, а мне пять тысяч?

— Лена, ты же знаешь, что денег у меня больше нет. Я их Ане все отдала тогда.

— Но мам, нам с Виталиком тоже где-то жить надо! Мы снимаем квартиру, на ипотеку накопить не можем.

— А что ты хочешь, чтобы я деньги напечатала? — мама начала злиться. — Нет у меня ничего!

— То есть одной дочери миллион, а другой — плед?

Повисла пауза. Я слышала, как мама тяжело дышит в трубку. Потом она сказала:

— Ладно. Хочешь — перепишу на тебя бабушкин дом. Всё равно он стоит пустой, только налоги плачу.

Я знала этот дом. Деревянный, старый, построенный ещё в семидесятых. Без водопровода — только колодец на улице. Без канализации — только деревянный туалет за домом. Отопление от печки, которую нужно топить дровами. Последний ремонт там делали, наверное, ещё при Советах.

Но я не стала кочевряжиться. Дом — это дом. Это уже что-то своё, не съёмное.

— Хорошо, мам. Давай.

Через месяц мы с Виталиком стали собственниками бабушкиного дома.

Следующие десять лет нашей жизни можно описать одним словом — ремонт. Бесконечный, изматывающий, выжимающий все соки ремонт.

В первый год мы провели водопровод. Копали траншею вручную, потому что денег на экскаватор не было. Виталик таскал трубы, я месила цемент. Руки болели так, что ночью я не могла уснуть.

На второй год взялись за канализацию. Септик, трубы, разводка по дому. Снова траншеи, снова грязь по колено, снова бессонные ночи.

На третий год меняли крышу. Старая протекала в трёх местах, каждую весну на чердаке стояли лужи. Виталик сам выучился класть металлочерепицу — по роликам в интернете.

Потом были окна. Потом — котёл вместо печки. Потом — обшивка фасада. Потом — ремонт внутри.

Каждый отпуск — в дом. Каждые выходные — в дом. Каждая свободная копейка — в дом.

Зато теперь это не деревенская избушка, а нормальное человеческое жильё. Да, есть ещё над чем работать — гараж достроить, баню поставить, забор поменять. Но жить уже можно. И мы живём. Своё гнездо, заработанное собственными руками.

А что Аня? Аня со своим мужем развелась. Квартиру при разводе продали, поделили деньги пополам. Ей досталась сумма, на которую ни одну ипотеку не потянешь. И вот она, тридцатишестилетняя, с четырёхлетней дочкой Софией на руках, приехала жить к маме.

Я ей сочувствовала. Правда. Развод — это всегда тяжело, тем более с ребёнком. Звонила, спрашивала, как дела, предлагала помощь. Думала — сестра всё-таки, родная кровь.

А потом Аня приехала ко мне — «поговорить».

Мы сидели на кухне, пили чай. Аня оглядывалась по сторонам, рассматривала ремонт. А потом выдала:

— Лен, я вот что хотела сказать. Мне с Сонечкой у мамы жить некомфортно. Квартира маленькая, София спит со мной на одном диване. Ты же понимаешь, как это тяжело. И я подумала... Может, вы с Виталиком пока у мамы поживёте? А мы бы сюда переехали, в дом. У вас же детей нет пока, так что вам проще будет...

Я молчала. Просто сидела и молчала, потому что у меня отнялся язык. Смотрела на сестру и не могла поверить, что она это всерьёз говорит.

— Лен, ну ты чего? — Аня нахмурилась. — Тебе что, дома жалко?

— Аня, — я наконец обрела дар речи, — ты губу-то закатай.

— Что?!

— Ты десять лет этот дом ремонтировала? Ты траншеи копала? Ты крышу перекладывала? Это наш с Виталиком дом. Мы в него всю душу вложили.

И тут началось. Аня вскочила, затрясла руками, голос сорвался на визг:

— Тебе мать целый дом подарила! А мне — какую-то подачку кинула и до свидания! Мне теперь с ребёнком негде жить, а ты тут в хоромах разлеглась!

Я снова замолчала. Вот это уже было за гранью. Какую подачку? Миллион рублей в те годы — подачка?

Я ничего не стала объяснять. Просто встала и открыла дверь:

— Уходи.

Аня ушла, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.

В тот же вечер я позвонила маме и всё рассказала. Мама слушала молча, потом выдохнула:

— Господи, вот дура-то. Я с ней поговорю.

Видимо, поговорила хорошо. Потому что на следующий день Аня позвонила мне с новой истерикой:

— Ты мать против меня настроила! Хочешь, чтобы я с ребёнком на улице осталась?! Ты же родная сестра!

Я молча нажала отбой.

С тех пор Аня мне не звонит. И я ей не звоню. Общаться с ней после такого у меня нет никакого желания. С мамой мы эту тему не поднимаем, но насколько я понимаю, Аня так и живёт у неё. Только теперь ведёт себя тише воды, ниже травы. Видимо, мама ей очень доходчиво объяснила, кто кому и что должен.

А я до сих пор прихожу в себя. Виталик говорит — забей, у каждой семьи свои скелеты в шкафу. Но я не могу забить. Это же родная сестра. Как она могла? Как вообще можно было такое сказать — подачку ей кинули? Миллион рублей на старте семейной жизни — подачка?

Иногда я думаю: может, Аня всегда такой была, а я просто не замечала? Может, это развод её так изменил? А может, люди просто показывают своё настоящее лицо, когда им становится плохо?

Не знаю. Знаю только одно: я очень благодарна Виталику за эти десять лет. За каждую доску, которую он прибил. За каждую трубу, которую он проложил. За то, что не жаловался, не ныл, просто работал.

И знаю, что этот дом — наш. Заслуженный. Выстраданный. И никому мы его не отдадим.