- Я обязана тебя содержать, а любить тебя я не обязана, - заявила когда-то мать

Я не общалась с матерью двадцать лет, с тех пор, как закончила школу. Мне уже было почти восемнадцать, оставалось всего три месяца до совершеннолетия. Мама отсчитала деньги на эти месяцы, положила их на стол и сказала, что теперь я свободна. Свободна — именно это слово она использовала. Будто я была заключённой, которую наконец отпускают на волю. Впрочем, заключённой была скорее она сама — в той роли матери, которую никогда не хотела играть.

Детство, которого не было

Всё время, что я жила с ней, мама словно отбывала наказание. Кормила, одевала, лечила, водила к врачам, когда нужно, покупала учебники и школьную форму. Но за все эти годы она ни разу меня не обняла. Я не помню её рук на своих плечах, не помню, чтобы она гладила меня по голове или целовала перед сном. Другие дети рассказывали, как мамы читают им сказки на ночь — для меня это было чем-то из области фантастики.

На утренники и школьные праздники мама не ходила никогда. Ни разу за одиннадцать лет. Когда в первом классе все родители пришли на новогодний концерт, а я стояла на сцене в костюме снежинки и искала глазами маму в зале — её там не было. Учительница потом спросила, почему мои родители не пришли. Я не знала, что ответить. Подарки на дни рождения и Новый год? Их тоже не было. Считалось, что с меня достаточно и того, что меня обеспечивают.

Однажды, лет в десять, я набралась смелости и спросила, почему у меня нет подарков, как у других детей. Мама посмотрела на меня абсолютно равнодушным взглядом и сказала:

— Подарки для тех, кого любят. Я обязана тебя содержать, а любить тебя я не обязана.

Эти слова врезались в память навсегда. Я тогда не заплакала — к тому моменту уже разучилась плакать при ней. Просто кивнула и ушла в свою комнату делать уроки.

Мне кажется, что наёмные няни проникаются к своим воспитанникам более тёплыми чувствами, чем были у матери ко мне. Я одно время даже надеялась, что я приёмная — это бы многое объяснило. Искала в документах хоть какие-то намёки, сравнивала наши фотографии, выискивая различия. Но нет. Родная. Её глаза, её скулы, даже родинка на шее — такая же, как у неё.

Почему мать так ко мне относилась — я не знаю до сих пор. Может, вообще детей не хотела, а так получилось. Может, не могла простить моего отца, который никак не фигурировал в нашей жизни — ни фотографий, ни упоминаний, ни алиментов. Я пыталась спрашивать о нём, но мама обрывала разговор на полуслове. Её лицо становилось каменным, и я понимала: эта тема закрыта навсегда.

Меня не били. Одевали в нормальные вещи — не модные, но добротные. Кормили нормальной едой. Но моя учёба маму не интересовала. Ей было всё равно, отличница я или двоечница. Мои увлечения, мои друзья, мои проблемы — всё это существовало где-то за пределами её внимания. Она держала дистанцию, чёткую и непреодолимую, как стеклянная стена.

Двадцать лет тишины

Так мы и дожили до моего совершеннолетия. В тот день, когда я уходила с сумкой через плечо и деньгами в кармане, мама не вышла меня проводить. Она сидела на кухне с чашкой чая и даже не подняла глаз. Я закрыла дверь и поняла: это конец. Сюда я больше не вернусь.

Первые годы были тяжёлыми. Снимала углы, работала на трёх работах, училась на вечернем. Иногда, в особенно трудные моменты, мелькала мысль: может, позвонить? Попросить о помощи? Но я точно знала — мама не откроет дверь. Она больше ничем мне не обязана, а значит, ничего и не даст.

Постепенно жизнь наладилась. Я получила образование, нашла хорошую работу, купила небольшую квартиру. Вышла замуж, родила дочь. Свою девочку я обнимала каждый день, по сто раз на дню, целовала в макушку, читала ей сказки и дарила подарки просто так, без повода. Я знала, каково расти без любви, и поклялась себе, что моя дочь никогда этого не узнает.

О матери я старалась не думать. Она существовала где-то в прошлом, как неприятное воспоминание, которое лучше не ворошить. Я не знала, где она живёт, чем занимается, жива ли вообще. И, честно говоря, не хотела знать.

А потом раздался звонок.

Круг замкнулся

За двадцать лет, что мы не виделись, эта женщина сильно постарела. Морщины, седые волосы, сутулая спина. Только глаза остались прежними — тёмными, глубокими. Хотя нет, взгляд изменился. Стал каким-то растерянным, что ли. Неуверенным. Она смотрела на меня так, будто не знала, чего ожидать.

Это она нашла меня. Я её даже не искала.

Мы сидели в кафе, и мама говорила. Оказалось, что она получила инвалидность — что-то с позвоночником, подробности я слушала вполуха. Работать ей тяжело, а пенсия такая, что не разгуляешься. Она долго жаловалась на жизнь, на врачей, на соседей, на дороговизну лекарств, а я молча слушала, помешивая остывший кофе.

Были попытки и меня расспросить. Мама интересовалась, где я работаю, как живу, есть ли своя семья. Узнав про внучку, оживилась, стала спрашивать, сколько ей лет, как зовут, на кого похожа. Но желания откровенничать у меня не было. Я отвечала односложно, вежливо, без подробностей. Эта женщина не имела права знать о моей жизни — она сама отказалась от этого права двадцать лет назад.

Я помню свои долги. Мама не манкировала своими обязанностями, когда я была ребёнком. Кормила, одевала, лечила. Холодно, без любви, но обязанности выполняла. Вот и я не стану.

Я сразу согласилась помогать ей деньгами. Буду переводить каждый месяц, сколько нужно на жизнь и лекарства. Это мой долг, и я его закрою.

Но сближаться с ней я не собираюсь. А она, видимо, на это была настроена — на сближение. Слишком уж её интересовала моя жизнь. Слишком много вопросов, слишком много попыток заглянуть в глаза, слишком много неуклюжих комплиментов. Может, одиночество её доконало. Может, болезнь заставила задуматься о том, как жила. Не знаю. И знать не хочу.

Очень хотелось ввернуть ту фразу, которую я помнила всю жизнь. Посмотреть ей в глаза и сказать: «Я обязана тебя содержать, а любить тебя я не обязана». Пусть почувствует, каково это — слышать такие слова от родного человека.

Но я промолчала. Зачем сотрясать воздух? Она и так всё поймёт. Поймёт по моим коротким ответам, по отведённому взгляду, по тому, как я смотрю на часы. Я буду переводить деньги и изредка звонить — узнать, жива ли. Но не больше.

К матери чувств и эмоций нет. Ни обиды, ни злорадства, ни жалости. Она для меня — чужой человек, перед которым у меня есть долг. Вот его я и буду закрывать. А на остальное — на тепло, на близость, на внучку, которую она так хочет увидеть — она может не рассчитывать.

Круг замкнулся. Только теперь на моём месте — она.