Муж не смог добиться ободрения своих родителей, теперь пытается наверстать через нашего сына

Я сижу в квартире мамы, смотрю, как Денис играет с пластилином, и пытаюсь понять, как мы до этого дошли. Он лепит что-то бесформенное, радостно размазывая зелёный цвет по жёлтому, и мне хочется плакать от того, какой он счастливый. Просто счастливый ребёнок, который лепит что хочет. Без оценок, без «а почему не ровно», без «давай переделаем».

Витя написал уже двенадцать сообщений. Я прочитала первые три и перестала открывать. Он не понимает. В этом вся проблема — он искренне не понимает, что делает не так.

Мы познакомились семь лет назад, на дне рождения общего друга. Витя показался мне немного напряжённым, но обаятельным. Он много шутил, старался всем понравиться, был внимательным. Потом я поняла, что «стараться понравиться» — это не черта характера, а способ выживания, который он освоил в детстве.

Первый раз я увидела его родителей через полгода отношений. Родители дежурно улыбнулись мне, поприветствовали и тут же переключились на сына, спрашивая про работу. Витя тогда только получил повышение, стал старшим менеджером, радовался как ребёнок. Я помню его лицо, когда он рассказывал отцу.

— Старший менеджер — это хорошо, — сказал Денис Владимирович, — но до начальника отдела тебе ещё расти и расти. Вот Серёжа, сын Михалёвых, уже в двадцать восемь директором стал.

Витя как будто сдулся. Я тогда не придала этому большого значения. Подумала — ну, строгие родители, бывает. У всех свои тараканы.

Но потом эти эпизоды начали накапливаться.

Витя не любит рассказывать о детстве. Вытягивать из него приходится по крупицам, обычно случайно, когда он расслабится или выпьет лишний бокал вина. Однажды он упомянул, что в школе занял второе место на олимпиаде по математике. Я сказала — ого, круто! Он странно усмехнулся и ответил: «Мама тогда неделю со мной не разговаривала. Говорила, я её опозорил, потому что первое место занял сын её коллеги».

В другой раз он рассказал, как в пятнадцать лет заработал первые деньги — разносил листовки, хотел купить себе плеер. Отец отобрал половину и сказал, что нечего баловаться, лучше бы учился как следует.

Я спрашивала: «Ты пробовал поговорить с ними? Объяснить, как тебе это всё... больно?»

— Это не больно, — отвечал он. — Они просто хотели, чтобы я стал лучше.

Вот это «стал лучше» преследует его всю жизнь. Он получает награды на работе — и первым делом звонит родителям. Покупает машину — везёт показать им. Делает ремонт — приглашает оценить. И каждый раз они находят изъян. Обои могли быть подороже. Машина хорошая, но вот у соседей лучше. Награда — это, конечно, приятно, но не расслабляйся.

Я пыталась поговорить с ним об этом много раз.

— Витя, — говорила я, — тебе сорок лет. Ты успешный человек. Хорошая работа, семья, квартира. Зачем тебе их одобрение?

— Ты не понимаешь, — отвечал он. — Они мои родители.

Наверное, и правда не понимаю. Мои родители всегда меня поддерживали. Даже когда я бросила юридический и пошла на дизайн, мама сказала: «Главное, чтобы тебе нравилось». Я не знаю, каково это — всю жизнь доказывать, что ты достоин любви.

Но я знаю одно: это невозможно доказать людям, которые не хотят это видеть.

Тамара Андреевна и Денис Владимирович — не плохие люди в классическом смысле. Они не кричат, не оскорбляют, не поднимают руку. Они просто... никогда не бывают довольны. Я думаю, они и сами этого не осознают. Возможно, их так воспитали. Возможно, им кажется, что критика — это способ мотивации. Но результат один: мой муж в сорок лет всё ещё пытается заслужить то, что должно было быть дано ему просто так, по праву рождения.

Я смирилась с этим. Это его выбор, его родители, его травма. Я поддерживала, как могла. Предлагала терапию — он отказывался, говорил, что это для слабаков. Я ждала, что он перерастёт это, что наша семья станет для него важнее призрачного родительского одобрения.

А потом родился Денис.

Витя настоял на этом имени. Я хотела назвать сына Артёмом, но муж был непреклонен.

— Отцу будет приятно, — сказал он. — Это знак уважения.

Я согласилась. Подумала — ладно, имя красивое, пусть будет.

Первый год всё было нормально. Витя был хорошим отцом — заботливым, любящим, терпеливым. Он вставал ночами, менял подгузники, носил сына на руках, пел колыбельные. Я думала — вот оно, наконец-то он нашёл свою безусловную любовь, любовь к ребёнку.

Проблемы начались, когда Денису исполнилось два года.

Сначала это были развивающие занятия. Потом — кружки. В три года Витя записал его на английский и плавание. Я говорила — рано, он ещё маленький, дай ему поиграть.

— Я в его возрасте уже читал, — отвечал Витя.

— И что, тебе это помогло?

Он не ответил.

Потом я стала замечать, как он разговаривает с сыном. «Почему ты нарисовал кривую линию? Давай ещё раз». «Ты неправильно собрал пирамидку, смотри как надо». «Денис, не плачь, мальчики не плачут».

Это были мелочи. Каждая по отдельности — ерунда. Но вместе они складывались в систему. В ту самую систему, которая сломала самого Витю.

Переломный момент случился месяц назад. Мы были в гостях у свёкров. Денис показывал бабушке с дедушкой, как он научился считать до десяти. Он сбился на семи, засмущался, замолчал. Тамара Андреевна вздохнула:

— Ну, в четыре года мог бы и получше считать. 

Я открыла рот, чтобы ответить, но Витя меня опередил:

— Он выучит. Мы с ним позанимаемся. Правда, Денис?

Я посмотрела на сына. Он стоял с опущенной головой, теребил край футболки. На лице было то самое выражение, которое я столько раз видела у Вити. Стыд. Ощущение, что он недостаточно хорош.

Ему четыре года.

В тот вечер, когда Денис уснул, я попыталась поговорить с мужем серьёзно.

— Витя, ты видишь, что делаешь?

— Что я делаю?

— Ты повторяешь то, что твои родители делали с тобой. Ты требуешь от него идеальности.

— Я просто хочу, чтобы он был лучшим. Чтобы им гордились.

— Кто гордился? Твои родители?

Он замолчал. Потом сказал:

— Ты не понимаешь.

Я поняла. Поняла слишком хорошо. Он не добился одобрения родителей сам — теперь пытается получить его через сына. Денис для него — не просто ребёнок. Денис — это последний шанс доказать маме и папе, что он чего-то стоит. Посмотрите, какого замечательного внука я вам вырастил. Теперь вы меня любите?

Мне стало страшно.

Следующие недели я наблюдала. Витя записал Дениса ещё на рисование, потому что «творческое развитие важно». После каждого занятия спрашивал, что он нарисовал, хвалил ли его учитель, лучше ли он других детей. Денис стал хуже спать. Стал капризничать. Однажды я застала его в комнате — он сидел над раскраской и плакал, потому что «вышел за линию и папа расстроится».

Ему четыре года, и он уже боится не соответствовать.

Я сказала Вите, что нам нужна семейная терапия. Он отмахнулся — у нас нет проблем, я просто слишком мягкая с ребёнком, детям нужна дисциплина. Я сказала, что он травмирует сына. Он ответил, что я драматизирую.

Неделю назад Тамара Андреевна позвонила и спросила, почему Денис до сих пор не читает. Витя повесил трубку и объявил, что с завтрашнего дня они будут заниматься буквами каждый день по часу.

Ему четыре года.

Я собрала вещи в тот же вечер.

Сейчас Денис сидит и лепит своих бесформенных человечков, и никто не говорит ему, что нужно лучше. Моя мама хвалит внука и просит придумать для человечков имена. Папа садится рядом, чтобы помочь внуку слепить для человечков дом.

Витя пишет, что любит нас. Я знаю, что любит. В этом и трагедия. Он любит — но его любовь отравлена чужими ожиданиями. Он не видит сына — он видит инструмент. Не осознаёт, что передаёт дальше ту же боль, которую носит в себе.

Я готова подать на развод. Не потому что не люблю мужа — люблю. Но я люблю сына больше. И я не позволю ему вырасти с тем же пустым взглядом человека, который всю жизнь ищет одобрения там, где его никогда не получит.

Может быть, когда-нибудь Витя поймёт. Может быть, терапия поможет. Может быть, он увидит наконец, что проблема не в нём, не во мне, не в Денисе — а в той чёрной дыре родительского неодобрения, которая поглощает всё вокруг себя.

Но пока он этого не понял, значит, рядом с нами ему делать нечего.