Мама говорит «зачем я тебя родила», пока я оплачиваю все её счета

Я перевожу маме сорок тысяч каждый месяц. Плачу за её квартиру, покупаю лекарства, оплачиваю врачей. Каждый день рождения — подарок, каждый праздник — продукты, цветы, внимание. Последние восемь лет я содержу её полностью.

А она смотрит на меня и говорит:

— Зачем я тебя вообще родила?

Эту фразу я слышу с детства. Разбила чашку — зачем родила. Получила тройку — зачем родила. Не туда положила пульт — зачем родила. Сначала было больно, потом привыкла. Думала — это просто выражение, способ выпустить пар. Не всерьёз же.

Оказалось — всерьёз.

Папа ушёл, когда мне было двенадцать. Просто собрал вещи и уехал. Мама осталась одна — со мной и с обидой на весь мир. Обида эта почему-то сконцентрировалась на мне.

— Если бы не ты — я бы устроила жизнь, — говорила она. — С ребёнком никому не нужна.

Мне было двенадцать. Я не просила себя рожать. Но чувство вины поселилось внутри и осталось там на годы.

В семнадцать я начала подрабатывать. Официанткой, продавцом, курьером — бралась за всё. Отдавала маме половину заработка. Она принимала деньги молча, без благодарности. Как должное.

В двадцать три устроилась на нормальную работу. Зарплата выросла, переводы маме — тоже. Она к тому моменту уже не работала, жаловалась на здоровье. Врачи ничего серьёзного не находили, но она настаивала — не могу, болею, сил нет.

Я не спорила. Платила.

К тридцати я зарабатывала прилично. Могла бы откладывать на квартиру, путешествовать, жить для себя. Вместо этого — сорок тысяч маме, плюс непредвиденные расходы. Сломался холодильник — я купила. Потекла труба — я оплатила сантехника. Захотела новый телевизор — я привезла.

Благодарности не было. Было другое.

— Могла бы и побольше давать. Ты же видишь, как я живу.

Она жила нормально. Не роскошно, но достойно. Продукты, лекарства, коммуналка — всё оплачено. Раз в год — санаторий за мой счёт. Одежда, обувь — тоже я.

Но ей было мало. Всегда мало.

— У соседки дочь машину купила. А ты мне что?

— Мам, я на метро езжу. У меня своей машины нет.

— Вот именно. Даже на машину заработать не можешь. Зачем я тебя растила?

Зачем растила. Любимый вопрос.

Я пыталась понять — чего она хочет? Больше денег? Я давала, сколько могла. Больше внимания? Я звонила каждый день, приезжала каждые выходные. Больше любви? Я не знала, как её проявлять — мама никогда не учила.

Однажды набралась смелости и спросила прямо:

— Что мне сделать, чтобы ты была довольна?

Она посмотрела на меня тяжёлым взглядом.

— Ничего ты не сделаешь. Ты мою жизнь испортила, когда родилась. Этого не исправить.

Я сидела на её кухне, которую сама оплачивала, и слушала, как я испортила ей жизнь. Фактом своего существования.

Тридцать лет. Тридцать лет она несла этот груз — и я несла его вместе с ней. Вину за то, что появилась на свет.

На работе начались проблемы. Сокращения, реструктуризация, зарплату урезали. Я попыталась объяснить маме — нужно временно уменьшить переводы. Не отменить, просто уменьшить. Тридцать вместо сорока.

Она устроила истерику.

— Вот оно что! Бросаешь мать! Я так и знала — вырастила неблагодарную тварь!

Неблагодарную. Я, которая восемь лет содержу её полностью. Неблагодарная.

— Мам, я не бросаю. Я просто сейчас не могу давать столько же.

— А я как буду жить? О себе только думаешь!

О себе. За последние пять лет я ни разу не была в отпуске. Не покупала себе новую одежду — только самое необходимое. Не ходила в кафе с подругами — экономила. Всё, что оставалось после мамы и базовых расходов, уходило в подушку безопасности. Которая сейчас как раз пригодилась.

Но для неё я — эгоистка.

Подруга как-то спросила:

— Зачем ты это терпишь? Она тебя не любит, не ценит. Только деньги тянет.

Я не знала, что ответить. Потому что это — мама. Потому что так положено. Потому что если не я — то кто?

— Никто, — сказала подруга. — И это нормально. Она взрослый человек, может сама о себе позаботиться. Или государство — пенсия же есть.

Пенсия есть. Пятнадцать тысяч. На эти деньги можно жить, если экономить. Миллионы людей живут.

Но мама привыкла к другому. К моим сорока тысячам сверху. К тому, что любой каприз исполняется.

Я попробовала поговорить. Без обвинений, без скандала. Просто объяснить.

— Мне тяжело слышать, что ты жалеешь о моём рождении. Я стараюсь помогать, делаю всё, что могу. Но каждый раз, когда ты говоришь «зачем родила» — мне больно.

Она смотрела на меня без тени раскаяния.

— А мне не больно? Всю жизнь на тебя угробила. Могла бы по-другому жить.

— Как — по-другому?

— Не знаю. Но лучше.

Лучше. Абстрактное лучше, которого она сама не может описать. Просто без меня было бы лучше. По определению.

После того разговора я уменьшила переводы. Не до тридцати — до двадцати. Предупредила заранее, объяснила ситуацию. Она не разговаривала со мной месяц.

Потом позвонила — как ни в чём не бывало. Спросила, когда приеду. Я приехала, привезла продукты. Она приняла пакеты молча, ушла на кухню разбирать.

— Мало привезла, — бросила через плечо. — В следующий раз больше бери.

Ни спасибо, ни как дела. Мало привезла — вот и весь разговор.

Я стояла в коридоре и вдруг поняла: ничего не изменится. Никогда. Сколько бы я ни давала, сколько бы ни старалась — ей будет мало. Не потому что я плохая дочь. А потому что она не умеет быть благодарной. Не умеет любить. Возможно — не умела никогда.

Это не моя вина. Это её проблема.

Я перестала приезжать каждые выходные. Теперь — раз в месяц. Звоню через день, не каждый вечер. Перевожу двадцать тысяч — и не чувствую вины за то, что не сорок.

Она недовольна. Говорит, что я её бросила. Что раньше было лучше. Что зачем она меня растила, если я такая неблагодарная.

Раньше эти слова резали по живому. Сейчас — просто шум. Привычный, надоевший, но уже не болезненный.

Я хожу к психологу. Разбираю детские травмы, учусь выстраивать границы. Медленно, трудно, с откатами. Но двигаюсь.

На прошлой неделе мама позвонила и сказала:

— Зачем ты вообще родилась, если толку от тебя никакого?

Я ответила спокойно:

— Мам, когда ты так говоришь — я заканчиваю разговор. Позвоню завтра.

И положила трубку.

Она перезвонила через пять минут. Голос обиженный, но уже без ядовитых фраз. Поговорили нормально — про погоду, про давление, про сериал. Как обычные люди.

Может, это начало чего-то. Может — просто передышка перед новой атакой. Не знаю. Знаю только одно: я больше не буду платить за своё существование. Ни деньгами, ни виной, ни здоровьем.