-Ты понимаешь, с кем разговариваешь?! Это моя дочь! Мой внук! Я имею право... - визжала тёща

Я влюбился в Марину с первого взгляда. Звучит банально, но так и было. Мы познакомились на дне рождения общего друга, и я сразу заметил, как она спорила с каким-то парнем о политике. Глаза горели, аргументы сыпались один за другим, голос был спокойным, но твёрдым. Она не повышала тон, не переходила на личности — просто методично разбивала каждый его довод. Я тогда подумал: вот это характер.

Потом узнал, что она юрист. Всё встало на свои места. Марина работала в крупной компании, вела сложные дела, и коллеги её уважали. Я видел, как она готовится к судебным заседаниям, как разговаривает с клиентами по телефону. В такие моменты от неё исходила какая-то спокойная сила. Я гордился своей женой и до сих пор горжусь.

Но была одна странность, которую я заметил не сразу.

Впервые это случилось месяца через три после нашей свадьбы. Мы ждали в гости тёщу, Ларису Игоревну. Марина с утра носилась по квартире как заведённая: перемыла полы, которые и так были чистыми, трижды перестелила постельное бельё в гостевой комнате, приготовила три разных салата, потому что «мама может не захотеть оливье».

Я тогда не придал этому значения. Ну, хочет произвести впечатление на мать, что такого?

А потом приехала Лариса Игоревна.

Она вошла в квартиру и сразу принялась инспектировать. Провела пальцем по подоконнику, заглянула в холодильник, покачала головой, глядя на шторы. И всё это молча, только поджимая губы. Марина ходила за ней следом и, клянусь, выглядела как провинившаяся школьница перед строгой директрисой.

За ужином Лариса Игоревна выдала:

— Марина, ты опять пересолила. Сколько раз говорила — пробуй, прежде чем подавать на стол. И почему картошка нарезана дольками? Я же учила тебя — соломкой, соломкой надо!

Я ждал, что Марина ответит. Скажет, что ей тридцать два года и она сама решает, как резать картошку в собственном доме. Или хотя бы просто пожмёт плечами.

Но моя жена, та самая Марина, которая неделю назад в суде разгромила оппонентов так, что те потом жали ей руку с уважением, — эта женщина опустила глаза и тихо сказала:

— Да, мама. Ты права, мама.

И всё.

С тех пор я стал замечать это постоянно. Стоило Ларисе Игоревне появиться на пороге, и мою жену будто подменяли. Плечи опускались, голос становился тише, а в глазах появлялось что-то такое... затравленное. Она почти не спорила, только кивала или отмалчивалась.

А тёща пользовалась этим на полную катушку. Она переставляла мебель в нашей квартире, потому что «так удобнее». Выбрасывала продукты из холодильника, потому что «это есть нельзя». Критиковала всё: как Марина одевается, как я зарабатываю, как мы ведём хозяйство. И всегда знала лучше всех.

Я готов был взорваться и не раз, но Марина взглядом умоляла меня держать себя в руках, и я держал.

Однажды вечером, когда тёща уехала после очередного визита, я не выдержал.

— Марин, — я сел рядом с ней на диван, — можешь мне объяснить, что происходит?

— В смысле? — она не подняла глаз от телефона.

— Ты на работе можешь любого адвоката в споре уложить на лопатки. А при маме становишься... другой. Почему ты ей слова поперёк сказать не можешь?

Марина отложила телефон и долго молчала. Потом вздохнула:

— Это же мама, Егор. Так всегда было. С самого детства. Я не могу ей возражать, понимаешь? Физически не могу. Как будто горло перехватывает.

— Но почему?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Просто не могу.

Я хотел сказать что-то ещё, но увидел её лицо — усталое, беспомощное — и промолчал. Решил, что это их семейное дело, и лезть не стоит. Не хотел портить отношения с тёщей. Думал, как-нибудь притрёмся.

Наивный.

Когда Марина забеременела, Лариса Игоревна словно получила второе дыхание. Звонила по три раза в день с советами. Что есть, что пить, как спать, сколько гулять. Присылала ссылки на статьи двадцатилетней давности, требовала отчёты о каждом визите к врачу. Меня она тоже не обходила вниманием — объясняла, как я должен заботиться о беременной жене, какие продукты покупать, как правильно гладить бельё для будущего ребёнка.

Я терпел. Уговаривал себя, что она просто волнуется, что это от большой любви. Но видел, как Марина всё больше замыкается, как вздрагивает от звонков, как по вечерам сидит в ванной и плачет, думая, что я не слышу.

Саша родился в мае. Здоровый, крикливый, с моими глазами и маминым носом. Я держал его на руках и чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Марина улыбалась впервые за несколько месяцев — по-настоящему, до морщинок в уголках глаз.

Счастье длилось ровно четыре дня.

На пятый день после выписки в дверь позвонили. Я открыл — на пороге стояла Лариса Игоревна с огромной дорожной сумкой.

— Ну, принимайте! — объявила она, проталкиваясь в прихожую. — Решила пожить с вами первое время. Я же не могу вам ребёнка доверить, вы молодые, неопытные. Сами угробите младенца.

Я обернулся на Марину.

И всё для меня решилось в ту секунду.

Моя жена стояла в дверях комнаты с Сашкой на руках. Она была бледная, измученная бессонными ночами, ещё не восстановившаяся после родов. А в глазах — чистая, неприкрытая паника. Как у загнанного зверька, который понимает, что ловушка захлопнулась.

— Лариса Игоревна, — сказал я спокойно, — подождите минуту.

Я вышел в коридор, мягко прикрыв дверь в комнату.

— Что ещё? — Тёща уже начала расстёгивать сумку. — Помоги мне лучше вещи разобрать. Я в гостевой устроюсь, там диван неудобный, но ничего, потерплю.

— Вы не будете здесь жить.

Лариса Игоревна подняла голову. Во взгляде мелькнуло изумление — впервые кто-то посмел ей возразить.

— Что, прости?

— Мы с Мариной справимся сами. Спасибо за беспокойство, но ваша помощь нам не нужна. Когда мы захотим вас видеть — мы вас пригласим.

— Ты понимаешь, с кем разговариваешь?! — Её голос взлетел до визга. — Это моя дочь! Мой внук! Я имею право...

— Вы имеете право приходить в гости, когда вас приглашают, — перебил я. — А сейчас, извините, мне нужно помочь жене.

Я взял её сумку, вынес на лестничную площадку и придержал дверь. Тёща несколько секунд смотрела на меня — не верила, что это происходит. Потом вышла, и я закрыл за ней дверь.

Три часа она звонила на все телефоны. Потом начала писать сообщения — Марине. Обвиняла её в неблагодарности, угрожала, давила на жалость. Писала, что умрёт от горя, если не увидит внука. Марина читала это и плакала.

Я забрал её телефон и выключил.

— Послушай, — сказал я, обнимая жену. — Она твоя мама, и я не собираюсь вас ссорить. Но это наш дом. Наш ребёнок. И здесь будет так, как решим мы с тобой. Не она.

Марина молчала. Потом уткнулась мне в плечо и прошептала:

— Спасибо.

Дальше было непросто. Лариса Игоревна пробовала разные подходы: скандалила, умоляла, жаловалась родственникам. Приезжала без предупреждения — я не открывал дверь. Пыталась через Марину — я брал трубку сам.

Я не хамил. Не оскорблял. Просто раз за разом повторял: мы рады будем видеть вас в гостях, когда пригласим сами. Хотите помочь — спросите, нужна ли помощь. Не хотите уважать наши правила — не приходите.

Прошло полгода, прежде чем она сдалась.

Сейчас Сашке три года. Лариса Игоревна приезжает раз в две недели, по субботам, и заранее звонит. Она всё ещё та штучка — вечно всё знает лучше всех и не упускает случая подколоть. Но теперь она делает это в рамках приличий, как нормальная тёща. А не как диктатор, захвативший чужую территорию.

Марина до сих пор немного напрягается при её визитах. Но уже не паникует. И иногда — всё чаще — огрызается в ответ на особо едкие замечания. И меня это радует.