— Значит, так, да? Я тебя кормила-поила, а ты мне в элементарном помочь не хочешь? - злилась тётка

Когда мне было семнадцать, я уехала из родного города. Поступила в медицинский — о чём мечтала с детства, ещё когда лечила плюшевых мишек и бинтовала лапы соседской кошке. Мама плакала на вокзале, обнимала меня так крепко, будто отпускала навсегда. А я смотрела на уходящий перрон и думала только о том, какая впереди интересная жизнь.

В новом городе у меня была комната в общежитии, стипендия, которой едва хватало на самое необходимое, и огромное желание стать хорошим врачом. Ещё здесь жила тётя Надя — мамина младшая сестра. Мама о ней говорила редко и как-то неохотно. Я знала только, что они поссорились много лет назад из-за какой-то квартирной истории с бабушкиным наследством, и с тех пор отношения у них были натянутые. Созванивались по праздникам, обменивались дежурными поздравлениями — и всё.

Я не планировала искать с тётей контакт. Но она нашла меня сама.

Позвонила через месяц после начала учёбы. Голос был такой тёплый, такой родной, что у меня защемило сердце — всё-таки я скучала по дому.

— Настенька, — пела она в трубку, — я только узнала, что ты здесь учишься! Надо же, племянница моя — будущий врач! Приезжай ко мне в гости, посидим, чаю попьём. Я же одна живу, а тут родня рядом.

Я согласилась. Отчасти из вежливости, отчасти потому, что в общежитии было шумно и неуютно, а мне хотелось хоть иногда бывать в нормальной квартире, где пахнет домашней едой и не нужно стоять в очереди в душ.

Первый визит прошёл замечательно. Тётя Надя жила в просторной двухкомнатной квартире на окраине города. Встретила меня пирогами, накрыла стол так, будто ждала делегацию. Расспрашивала про учёбу, про маму, про мои планы. Смотрела с такой нежностью, что я почти поверила — вот она, настоящая родственная любовь.

— Кушай, деточка, кушай, — приговаривала она, подкладывая мне то салат, то котлету. — Я же понимаю — студентка, голодная, уставшая. Здесь тебе всегда рады.

Я приезжала к ней раз в две недели, иногда чаще. Училась я много, ещё подрабатывала санитаркой в больнице по ночам — деньги были нужны. Но выходные старалась проводить у тёти. И никогда — никогда! — не приходила с пустыми руками.

Мама воспитала меня так, что являться в гости без гостинца казалось мне чем-то неприличным. Я покупала не дешёвое печенье из ближайшего магазина, а нормальные торты, пирожные из хорошей кондитерской, свежую выпечку. Тратила на это ощутимую часть своей скромной зарплаты, но считала это правильным. Тётя кормит меня обедами, я приношу десерт — честный обмен.

Тётя Надя принимала мои подарки как должное. Иногда даже морщилась:

— Опять торт? Ну ладно, поставь на стол.

Я не обижалась. Думала — может, она просто не любит сладкое. Или следит за фигурой.

Так прошло полгода.

А потом позвонила мама.

Мы болтали о разном — о моей учёбе, о её работе, о соседях и погоде. И вдруг мама как-то странно замолчала, а потом сказала:

— Настя, ты только не расстраивайся, но я должна тебе сказать...

У меня ёкнуло сердце. Я подумала — заболел кто-то. Или случилось что-то страшное.

— Мам, что такое?

— Надя мне звонит. Регулярно. И жалуется.

— На что?

Мама вздохнула. Я слышала, как ей неловко это говорить.

— На тебя. Говорит, что ты её объедаешь. Что приезжаешь голодная, съедаешь всё, что она готовит, и уезжаешь. Что она на тебя тратит последние деньги, а ты неблагодарная.

Я молчала. В голове было пусто и звонко, как в пустой комнате.

— Настя? Ты здесь?

— Да, мам. Я здесь.

Я не стала оправдываться. Не стала рассказывать про торты и пирожные, про то, что каждый мой визит обходился мне в приличную сумму. Зачем? Мама и так знала, какой я человек. А тётя Надя... тётя Надя тоже, видимо, знала. Просто ей было удобнее видеть другое.

В тот вечер я долго сидела на кровати в общежитии и смотрела в стену. Мне было обидно — так обидно, что хотелось плакать. И противно. Липкое, мерзкое чувство, будто тебя испачкали чем-то грязным.

Больше я к тёте Наде не ездила.

Она позвонила через неделю. Потом ещё раз. Я отвечала коротко и вежливо, ссылалась на учёбу. Она, кажется, всё поняла — и разозлилась.

— Ты такая же гордячка, как твоя мать! — бросила она в трубку. — Вся в неё! Думаете, вы лучше всех, да?

Я не ответила. Просто положила трубку. А что тут скажешь? Тем более я вообще не понимала ни действий тётки, ни её мотиваций. Сама же звонила, сама звала в гости, накрывала на стол. А потом сама звонила жаловаться моей маме. Где логика? В чём смысл?

Общение прекратилось. Годы шли. Я закончила институт, прошла ординатуру, устроилась работать терапевтом в поликлинику. Мама гордилась мной. Я звонила ей каждый вечер.

О тёте Наде я почти не вспоминала. Пока однажды она не появилась у меня на приёме.

Я узнала её сразу — постарела, конечно, но взгляд тот же. Цепкий, оценивающий. Она села напротив меня и улыбнулась — так, будто между нами ничего не было.

— Настенька! Вот ты какая стала — врач! А я, представляешь, болею. Спина замучила, на работу ходить не могу. Выпиши мне больничный, а? По-родственному.

Я посмотрела на неё. На её хитрую улыбку, на бегающие глаза.

— Надежда Ивановна, я выписываю больничные только при наличии медицинских показаний. Давайте я вас осмотрю.

Осмотр ничего серьёзного не показал. Обычные возрастные боли, с которыми можно жить и работать. Больничный я не выписала. Сказала, что могу направить на анализы и к узкому специалисту, раз уж спина так болит, что аж ходить не может. Лично я ничего не нашла.

Тётя Надя изменилась в лице.

— Значит, так, да? Я тебя кормила-поила, а ты мне в элементарном помочь не хочешь?

Я продолжала говорить ровно и спокойно — всё-таки я была на работе:

— Я не могу выписать вам больничный, для этого нет показаний.

Она ушла, хлопнув дверью.

Через неделю мне позвонили из администрации — на меня поступила жалоба. Пациентка утверждала, что я была груба, непрофессиональна и отказала в медицинской помощи. Я объяснила ситуацию, показала записи осмотра. Жалобу отклонили.

Но тётя Надя не успокоилась. Она приходила ещё — то с кашлем, то с давлением, то с головной болью. Каждый раз заводила разговор о больничном. Каждый раз я отказывала. И каждый раз она писала жалобы — одна нелепее другой.

На работе ко мне относились с пониманием. Коллеги знали, что бывают такие пациенты — требовательные, скандальные, ищущие выгоду. Но всё равно каждая жалоба — это время, нервы, объяснительные.

Я принимаю тётю Надю вежливо. Улыбаюсь, осматриваю, выписываю назначения. Делаю свою работу. Но внутри — внутри я злюсь. Злюсь на её наглость, на её короткую память, на её уверенность, что ей все должны.

И очень надеюсь, что однажды она отстанет. Найдёт другого врача, переедет в другой район, просто забудет обо мне.

А пока — я просто живу. Работаю. Звоню маме каждый вечер. И стараюсь не думать о том, что родственные связи иногда оказываются самыми тяжёлыми цепями.

Мама как-то сказала мне:

— Не держи на неё зла, дочка. Она такая, какая есть. Ты её не изменишь.

Я не держу зла. Честно. Я просто держу дистанцию. Точнее, стараюсь её держать.