Мы живём на съёме, а наследная квартира мужа стоит пустая и только тянет деньги

Мы с Сашей познакомились пять лет назад. Он тогда только-только устроился на завод, я работала в поликлинике медсестрой. Снимали комнату в коммуналке с тараканами и алкоголиком-соседом. Мечтали. Строили планы.

План был простой: копим три года, берём ипотеку, рожаем ребёнка уже в своей квартире. Нормальный план, рабочий. Мы даже график составили — сколько откладывать каждый месяц, какой первоначальный взнос нужен, какую квартиру потянем.

А потом меня начало тошнить по утрам.

Я сначала думала — отравилась. Потом — что это нервное. Потом сделала тест. Два теста. Пять тестов. Все положительные. Как такое возможно, я до сих пор не понимаю. Таблетки пила исправно, ничего не пропускала. Врач потом сказала: бывает, ни один метод не даёт стопроцентной гарантии. Спасибо, очень помогло.

Саша новость принял нормально. Даже обрадовался, кажется. Сказал: справимся, подумаешь, чуть раньше, чем планировали. Легко ему было говорить — он не просчитывал, во сколько обойдётся коляска, кроватка, одежда, подгузники, смеси.

Декретные выплаты — это смех сквозь слёзы. Особенно когда снимаешь квартиру. Накопления растаяли за полгода. Я смотрела, как цифры на счёте уменьшаются, и чувствовала себя так, будто стою на берегу и смотрю, как волны уносят наш дом в море. По доске, по кирпичику.

К Яриковым полутора годам мы вернулись к нулю. Даже в небольшой минус ушли.

Начали копить заново. Я вышла на работу, Саша взял подработку по выходным. Видимся теперь редко, устаём оба как собаки. Но что делать — ипотека сама себя не возьмёт.

Помощи ждать неоткуда. У меня мама одна, живёт в Туле, на пенсии, сама еле сводит концы с концами. Помогает чем может — приезжает иногда с Яриком посидеть, привозит варенье своё знаменитое, носки вяжет внуку и зятю. Но финансово — нет, не может.

У Саши тоже была только мама. Была.

Семь месяца назад Валентины Петровны не стало. Инсульт. Скорая не успела.

Саша не плакал на похоронах. Стоял такой серый, неживой. Я держала его за руку и не знала, что говорить. Какие тут слова? Никакие слова не помогут.

После неё осталась квартира. Двухкомнатная. Саша — единственный наследник.

Я грешным делом подумала тогда: ну вот, хоть что-то. Хоть какой-то просвет. Можно продать, добавить к накоплениям, взять нормальную ипотеку с хорошим первоначальным взносом. Или сдавать — это тысяч тридцать-тридцать пять в месяц, можно было бы наши расходы на съём перекрыть. Или вообще переехать туда — бесплатное жильё, представляете?

Я эти мысли гнала от себя. Человек только мать похоронил, какие квартирные вопросы, о чём я вообще думаю? Но мысли возвращались. Потому что деньги — они не ждут. Счета приходят каждый месяц, ребёнку нужно есть каждый день, аренду платить в срок.

Саша оформил наследство и замолчал. Я не спрашивала. Ждала, когда сам заговорит.

Он не заговорил.

Ездит туда раз в неделю — проверить, полить цветы. Возвращается мрачный, закрывается в ванной, включает воду. Я делаю вид, что не слышу.

Там всё осталось как при Валентине Петровне. Те же занавески, те же салфетки на комоде, те же фотографии на стенах. Сашины детские рисунки на холодильнике. Тапочки у двери. Чашка на сушилке — та самая, с розочками, из которой она чай пила.

Музей. Мавзолей. Памятник.

И счета за коммуналку. Шесть с половиной тысяч в месяц. Немного, казалось бы. Но когда каждая копейка на счету — это много. Это очень много.

Я позвонила маме, не выдержала.

— Мам, я не знаю, что делать. Он ничего не хочет решать с этой квартирой. А я молчу, потому что как я могу давить, у него мать умерла. Но сколько это будет продолжаться?

— Аллочка, — мама помолчала. — Семь месяцев — это не срок. Папу твоего я год отпускала, если помнишь. И то, наверное, не до конца отпустила.

— Но мы же не можем вечно так жить!

— Можете. Люди и не в таких условиях живут. Потерпите ещё немного. Дай ему время. Горе — оно своё требует.

Я положила трубку и заплакала. Потому что понимала — мама права. И потому что понимала — легче мне от этого не станет.

Неделю назад я всё-таки не выдержала. Ярик уснул, мы сидели на кухне, пили чай. Саша был в нормальном настроении, даже шутил. Я подумала — может, сейчас можно?

— Саш, — начала я осторожно, — нам бы поговорить. Про квартиру.

Он сразу изменился в лице. Как выключатель щёлкнули.

— Про какую квартиру?

— Про мамину. Саш, я понимаю, тебе тяжело. Но нам надо что-то решать. Мы платим за две квартиры, откладывать почти ничего не получается. Может, сдать её? Или...

— Нет.

— Саш...

— Квартира будет стоять, как стоит. Я ничего с ней делать не буду. И тебя это вообще не касается.

Я замолчала. Что тут скажешь? «Меня не касается»? Мы семья. У нас общий ребёнок, общий бюджет, общие планы. Как это меня не касается?

Но я промолчала. Потому что видела его глаза. Больные. Загнанные. Он сам не понимает, что говорит. Это не он — это горе говорит.

Я делаю скидку на эмоции. Повторяю себе каждый день: у него мать умерла, ему тяжело, потерпи. Но терпение — оно не бесконечное.

Ярику два с половиной года. Он растёт в съёмной квартире, где рисунок на стене - это кошмар, где нельзя шуметь даже днём, нельзя завести кошку. Где хозяйка может позвонить в любой момент и сказать: съезжайте, я решила продать.

Мы с Сашей работаем на износ. Видимся урывками. Почти не разговариваем — не о чем, сил нет. Только бытовуха: кто забирает Ярика из сада, кто идёт в магазин, кто платит за интернет.

А где-то там стоит пустая квартира. Два окна горят в темноте, когда Саша приезжает поливать цветы. Два окна — как два глаза, которые смотрят на меня с укором.

Я не чудовище. Я понимаю, что для Саши это — последняя связь с матерью. Что продать или сдать — значит признать, что её больше нет. Что пустить туда чужих людей — всё равно что предать. Что самому ему там невыносимо находиться. 

Но я не знаю, сколько ещё смогу так. Сколько ещё буду считать каждую тысячу. Сколько ещё буду смотреть на детскую площадку под окном и думать: а ведь могли бы уже своё иметь.

Я не истеричка, вообще очень сдержанный человек, и мужа я люблю, но вся эта атмосфера меня выбивает из себя. Я и понимаю мужа и не понимаю его. Хочется уже какого-то внятного решения. 

Пока я ещё готова ждать, верить, что всё будет хорошо, но я понятия не имею, сколько этой веры во мне ещё осталось.