Заставила брата слезть с родительской шеи, теперь для всех я злыдня

Мне тридцать четыре, Славе тридцать один. Три года разницы — казалось бы, мы должны были расти лучшими друзьями. Но нет. С самого детства я смотрела на брата и не понимала, как мы вообще можем быть родственниками. Я падала с велосипеда, разбивала коленки — вставала и ехала дальше. Слава ронял мороженое — и мир рушился. Слёзы, сопли, трагедия вселенского масштаба. Мама бежала утешать, папа бежал за новым мороженым. А я стояла в стороне и думала: что с ним не так?

Потом мы выросли, но ничего не изменилось. Слава так и остался тем мальчиком с мороженым. Только теперь вместо слёз были надутые губы и молчаливые обиды на весь мир. Я называю это «бабским характером» — и да, я понимаю, что это звучит грубо. Но как ещё описать взрослого мужика, который неделями не разговаривает с родителями из-за того, что ему не так ответили? Который считает любую работу по дому ниже своего достоинства? Который уверен, что все вокруг должны понимать его чувства, угадывать его желания и носиться с ним, как с хрустальной вазой?

Я много раз пыталась поговорить об этом с родителями. «Мама, — говорила я, — почему ты ему всё позволяешь? Почему папа решает за него все проблемы?» А мама только отмахивалась: «Ирочка, он просто чувствительный. Не все же такие железные, как ты».

Железные. Вот так это называется. Когда ты не ноешь, не жалуешься, сама решаешь свои проблемы — ты железная. А когда ты в тридцать лет не можешь приготовить себе ужин без маминой помощи — ты чувствительный.

Пять лет назад Слава женился. Помню тот день, когда он объявил об этом родителям. Я была в гостях, мы пили чай на кухне, и тут он заходит — весь сияющий, торжественный.

— Познакомьтесь, — говорит, — это Наташа. Моя невеста.

Я чуть чаем не подавилась. Не потому что Наташа какая-то страшная или глупая — наоборот. Симпатичная, ухоженная, адекватная на вид. Работает в банке, своя квартира. И вот эта нормальная, самодостаточная женщина смотрит на моего брата влюблёнными глазами. На Славу, который не способен сам записаться к врачу. На Славу, который в двадцать шесть лет жил с родителями и не видел в этом никакой проблемы.

Я тогда поймала маму в коридоре и тихо спросила:

— Она вообще в курсе, за кого замуж выходит?

— Ира, прекрати, — зашипела мама. — Брат счастлив. Порадуйся за него.

— Я порадуюсь, когда он станет нормальным мужем. А пока просто жду, когда эта девочка поймёт, во что вляпалась.

Мама тогда обиделась. Неделю со мной не разговаривала. Ну, яблоко от яблони, как говорится.

Но свадьба состоялась. Они переехали в Наташину квартиру, через год родился Димка. Слава играл в счастливого отца семейства, выкладывал фотографии в социальных сетях, писал трогательные посты про «мою любимую семью». Я смотрела на это и ждала. Не потому что я злая или желаю брату зла. Просто я знала его слишком хорошо. Знала, что рано или поздно Наташа устанет быть ему мамой. Потому что нельзя жить с человеком, который уверен, что весь мир ему должен.

Пять лет она продержалась. Дольше, чем я думала. Может, ради ребёнка терпела, может, надеялась, что он изменится. Но не изменился. И полгода назад Наташа подала на развод.

Слава, конечно, был в шоке. Прибежал к родителям — весь несчастный, растоптанный, преданный. Работу бросил, потому что «не мог там находиться в таком состоянии». Лёг на родительский диван и начал страдать.

Первую неделю я молчала. Думала — ладно, человеку нужно переварить. Развод — это серьёзно, это больно, я понимаю. Вторую неделю молчала. Третью. К концу месяца стало ясно, что страдания превратились в образ жизни.

Я приезжала к родителям в выходные — Слава валялся на диване. Приезжала в будни — та же картина. Он ел мамину еду, смотрел сериалы, вечерами уезжал к друзьям «развеяться». Возвращался за полночь, спал до полудня. И всё это время — бесконечные разговоры о том, какая Наташа предательница, какая жизнь несправедливая, как его никто не понимает.

Родителям за шестьдесят. Папа с больным сердцем, мама с артритом. Они сами нуждаются в помощи. А вместо этого кормят и обслуживают тридцатилетнего мужика, который не может взять себя в руки.

Я позвонила маме и сказала:

— Гоните его на работу. Месяц прошёл, хватит страдать.

— Ирочка, он не готов. Ты же видишь, как ему плохо. Пусть отдохнёт, придёт в себя.

— Мама, он отдыхает всю жизнь. И никогда не придёт в себя, пока вы будете его жалеть.

— Ты слишком жестокая, — сказала мама и повесила трубку.

Я подождала ещё неделю. Ничего не изменилось. Тогда я взяла отгул и поехала к родителям.

Слава лежал на диване, как обычно. Увидел меня — скривился.

— Привет, — говорю. — Собирайся, поговорим.

— Мне некогда, — буркнул он, не отрываясь от телефона.

Я подошла, села на край дивана. Говорю спокойно, тихо:

— Слава, я сейчас скажу один раз. Не буду кричать, не буду повторять. Ты меня знаешь, ты знаешь, что я своих слов на ветер не бросаю. Так вот: или ты через неделю выходишь на работу, или я сделаю так, что эта квартира перейдёт мне по дарственной. Родители не вечные, и я не собираюсь смотреть, как ты их добиваешь. Тебе тридцать один год. У тебя руки-ноги на месте, голова вроде есть. Твой развод — это твоя проблема, а не повод сидеть на шее у пожилых людей. Ещё раз: либо ты перестаёшь страдать ****, либо я превращу твою жизнь в ад, это я тебе обещаю.

Он сел. Глаза красные, губы затряслись.

— Ты не понимаешь! У меня ребёнка забрали! Я не могу так просто…

— Можешь. Ребёнка ты будешь видеть по выходным, и чтобы его видеть, тебе нужны деньги. Нужна квартира. Нужна нормальная жизнь. А на диване ты не ребёнка вернёшь — ты родителей угробишь.

Я встала и вышла. Мама потом плакала, говорила, что я его довела, что он после разговора заперся в комнате. Папа молчал, но смотрел с укором. Пусть смотрят. Пусть обижаются.

Через неделю Слава вышел на работу. Нашёл место не хуже прежнего. Снял комнату у знакомых. Не потому что осознал — потому что испугался. Это я тоже понимаю. Ему не стыдно сидеть на шее у родителей, зато страшно остаться без наследства, ну и мои возможность испортить его комфортную жизнь он тоже знает. Мелко, но хотя бы работает.

Родители до сих пор недовольны моей «жестокостью». Мама говорит, что я бессердечная, что так с братом нельзя. Папа молчит, но я вижу — тоже осуждает.

А я не отступаю. Звоню каждую неделю, проверяю, работает ли Слава, не переехал ли обратно. Он меня ненавидит, это понятно. Но пусть лучше ненавидит — и работает. Чем любит — и лежит на диване.

Может, я правда слишком жёсткая. Может, нужно было как-то мягче, тактичнее. Но я пробовала мягко. Годами пробовала. Не работает. С некоторыми людьми работает только это — чёткие границы и последствия. Жаль, что родители этого так и не поняли. Тогда, может, мне бы не пришлось быть «цербером».

Но кто-то же должен.