Муж пообщался с родителями и уже ипотеку брать не хочет, и жить к ним рвётся

Полгода. Ровно полгода прошло с того июньского дня, когда я стояла в белом платье и думала, что всё самое сложное позади. Знакомства, притирки, организация свадьбы, выяснение, кто из родственников с кем не разговаривает и почему их нельзя сажать рядом. Казалось, дальше будет только хорошее — мы с Альбертом, наша маленькая съёмная квартира, совместные планы.

Квартиру эту я снимала ещё до него. Однушка, ничего особенного, но своя. В смысле — моя территория, где я сама решала, какие шторы повесить и в какое время включать пылесос. Альберт переехал ко мне, когда мы стали подумывать о свадьбе, хотя до этого спокойно жил с родителями в их трёшке.

Тридцать лет. Ему было тридцать лет, когда он впервые съехал от мамы с папой.

Нет, я не осуждала. Правда. Пыталась понять — мужчинам в этом плане действительно проще. Никто не лезет на кухню с советами, никто не спрашивает, почему рубашка мятая и когда уже внуки. Марк Сергеевич, свёкор мой, вообще человек неконфликтный, газету почитать да футбол посмотреть — вот и все его потребности. Татьяна Кирилловна, конечно, характер имеет, но сына обожает и старается не давить. По крайней мере, при мне.

Так что жил себе Альберт дома, ужинал мамиными котлетками, экономил на аренде. Логично, если подумать. Вот только я так не могла — со своими-то родителями. Две хозяйки на одной кухне — это же война, пусть и холодная. Кто неправильно помыл сковородку, кто занял духовку в неподходящий момент, кто слишком громко смотрит сериал. Я своих люблю, но жить с ними не смогла уже в двадцать три. И была уверена, что Альберт меня понимает.

Первые месяцы после свадьбы мы много говорили о будущем. Ипотека казалась чем-то пугающим, но неизбежным — как взрослая жизнь вообще. Мы считали, прикидывали, смотрели варианты. Решили откладывать с каждой зарплаты, сколько получится. На первоначальный взнос, на ремонт, на мебель потом. Двушка где-нибудь в новостройке, пусть не в центре, пусть у чёрта на куличках — но своя. Наша.

Я всё старалась записывать, мне так проще. Доходы, расходы, накопления. Каждую неделю вносила цифры и смотрела, как растёт итоговая сумма. Медленно, конечно. Но росла.

А потом Альберт рассказал родителям.

Я не знаю, зачем он это сделал. Может, похвастаться хотел, мол, смотрите, какие мы взрослые и ответственные. Может, просто проболтался за семейным ужином. Но результат оказался... неожиданным.

Татьяна Кирилловна позвонила мне на следующий день. Голос был такой заботливый, такой участливый, что я сначала не поняла, к чему она ведёт.

— Ксюшенька, я слышала, вы ипотеку хотите взять?

— Да, присматриваемся пока, — ответила я осторожно.

— Деточка, вы хоть понимаете, в какую кабалу себя загоняете? Двадцать лет платить! Двадцать лет каждый месяц отдавать половину зарплаты! А если кто-то из вас работу потеряет? А если ребёнок родится? А если кто заболеет?

Она говорила долго. Про знакомых, которые взяли ипотеку и теперь еле сводят концы с концами. Про переплату, которая в итоге составит чуть ли не стоимость ещё одной квартиры. Про стресс, нервы, разрушенные семьи.

Марк Сергеевич тоже подключился — когда мы приехали к ним в гости в выходные. Сидел в своём кресле, смотрел на меня поверх очков и вещал:

— Молодёжь сейчас всё торопится куда-то. А куда спешить? Живите пока с нами, копите спокойно. Комната Алика пустует, места всем хватит. Никаких долгов, никаких процентов. Через несколько лет накопите — и купите сразу, без всяких банков.

Я кивала, улыбалась, не спорила. Бессмысленно спорить с людьми, которые уже всё решили. Я надеялась, что Альберт потом скажет: «Не обращай внимания, они просто волнуются, мы-то с тобой всё решили».

Не сказал.

Вместо этого он начал повторять их слова. Сначала как бы между делом, потом всё увереннее. Ипотека — кабала. Зачем надрываться, когда можно не надрываться. У родителей трёшка, места полно. Они нормальные, мешать не будут.

— Алик, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё кипело, — давай посчитаем. Сколько мы можем откладывать в месяц, живя с твоими родителями и не тратя на аренду?

— Ну, тысяч тридцать-сорок.

— Хорошо. Квартира, которую мы смотрели, стоит семь миллионов. Это сколько лет копить?

Он помолчал, прикидывая.

— Ну... лет пятнадцать. Может, больше.

— А цены за это время вырастут. Цены вообще растут гораздо охотнее зарплат. Мы на свою квартиру накопим годам к пятидесяти!

— Ну и что? — он пожал плечами. — Зато без долгов.

— А до пятидесяти что? Жить с твоими родителями?

— Я же сказал, они нормальные.

Нормальные. Это его любимое слово, когда речь заходит о Татьяне Кирилловне и Марке Сергеевиче. Нормальные — значит не бьют, не пьют, не скандалят. Формально — да. Но как объяснить человеку, что дело не в этом? Что я не хочу спрашивать разрешения, когда приглашаю подруг. Не хочу слышать комментарии про свой внешний вид или выбор продуктов. Не хочу знать, во сколько свекровь легла спать и почему мы слишком громко разговариваем по вечерам.

— Альберт, я со своими родителями не готова жить. А ты предлагаешь мне жить с твоими.

— Это другое. Мои не лезут.

— Не лезут, потому что мы приезжаем на пару часов раз в неделю. Попробуем пожить вместе — и увидишь.

Он вздохнул, как будто я маленькая и не понимаю очевидных вещей.

— Ксюш, пойми. Я единственный ребёнок. Когда-нибудь эта квартира всё равно станет моей. Нашей. Зачем сейчас гробить молодость на работу с утра до ночи? Зачем жёсткая экономия, стресс, нервы? Можно просто подождать.

Подождать. Пока родители... что? Умрут?

Я не сказала этого вслух, но он, видимо, и сам понял, как это прозвучало, потому что отвёл глаза.

— Я не это имел в виду.

— А что ты имел в виду?

Он не ответил.

В тот вечер мы не ссорились. Просто молчали каждый о своём, а потом легли спать спиной друг к другу. Я долго не могла уснуть, думала: как так вышло? У нас были общие цели, общие мечты. А теперь я не узнаю человека, который лежит рядом.

Самое обидное — я ведь понимаю его логику. Она не лишена смысла, если смотреть с его стороны. Родители готовы принять нас, денег хватит на всё, никакого стресса. Для него это выглядит как идеальный вариант. Он искренне не понимает, почему я упираюсь.

А я не могу объяснить словами то, что чувствую. Что своё жильё — это не просто квадратные метры. Это свобода. Это право закрыть дверь и знать, что за ней только мы с ним. Это возможность ходить по квартире в чём хочу, есть что хочу, жить как хочу — без оглядки на кого-то ещё.

Татьяна Кирилловна, может, и хороший человек. Но я не хочу становиться её дочерью. Я уже выросла из того возраста, когда нужна чья-то мама.

Вчера Альберт снова завёл разговор. Сказал, что родители ждут нас на выходных, хотят обсудить «переезд». Он произнёс это так, будто вопрос уже решён. Будто моего мнения никто не спрашивал.

— Я не поеду, — сказала я тихо.

— Почему?

— Потому что не хочу обсуждать переезд, которого не будет.

Он посмотрел на меня — с обидой, с непониманием, с раздражением. Как на капризного ребёнка, который не хочет есть полезную кашу.

— Ксюша, ты вообще слышишь, что я говорю? Это разумный вариант.

— Разумный для кого?

Мы так и стояли друг напротив друга — две стены. И я вдруг поняла: дело не в ипотеке. Дело в том, что он до сих пор не отделился от родителей. Физически съехал — а внутри остался их сыном, который слушается маму и папу. И мне с этим жить.

Не знаю, что будет дальше. Не знаю, смогу ли достучаться. Не знаю, стоит ли вообще пытаться. Ругаться с мужем, ругаться с его родителями, а мы обязательно поругаемся, если я не буду под них прогибаться. Зачем это всё? 

Я не понимаю, как решить эту ситуацию. Для меня очевидна моя правда, для мужа и его родителей - их. И никто не хочет уступать.