Свекровь сама создала себе проблемы, а когда мы помогали, ещё и на нас огрызалась

Говорят, что семья — это главное в жизни. Святое. Ради семьи нужно терпеть, прощать, жертвовать. Я тоже так думала. До недавнего времени.

Мне тридцать два года. Семь лет назад я вышла замуж за Вадима, четыре года назад родила Стёпку, и всё это время искренне считала, что мне повезло со свекровью. Елизавета Сергеевна жила в посёлке в трёхстах километрах от нашего города, в своей двухкомнатной квартире. Приезжала к нам пару раз в год, мы к ней — примерно столько же. Отношения были ровные, спокойные. Она не лезла в нашу жизнь, мы не лезли в её. Идеальная дистанция, как я теперь понимаю.

Всё изменилось в один мартовский вечер.

Вадим пришёл с работы какой-то растерянный. Сел на кухне, уставился в телефон.

— Мама звонила, — сказал он. — Просит завтра помочь вещи перенести.

— Какие вещи? Куда? — не поняла я.

— В её новую квартиру. Здесь, в городе.

Я помню, как замерла с кастрюлей в руках. Какая новая квартира? Елизавета Сергеевна ни разу не упоминала о планах переезда. Ни на Новый год, когда мы ездили к ней в гости, ни в феврале, когда созванивались на день рождения Стёпки.

Выяснилось всё на следующий день, когда мы приехали по адресу, который она скинула. Хрущёвка на окраине, не самый приятный район — я бы сюда ночью одна не пошла. Елизавета Сергеевна встретила нас сияющая, возбуждённая.

— Ну как вам? Правда, чудесно? Теперь будем рядом!

Чудесного я там мало увидела: обшарпанный подъезд, скрипучий лифт, двушка с ремонтом из девяностых. Но свекровь была счастлива, и мы промолчали. Пока таскали коробки, она рассказала всё.

Оказывается, она продала свою квартиру в посёлке — ту самую, где вырос Вадим, где прожила почти тридцать лет. Вырученных денег на нормальное жильё в городе не хватило, и она взяла ипотеку. В пятьдесят восемь лет. Не посоветовавшись ни с сыном, ни с кем-либо ещё.

— Мам, а работа? — спросил Вадим, когда мы сели пить чай. — Ты же там в администрации работала.

— Найду что-нибудь, — беспечно махнула она рукой. — Главное — я теперь рядом с вами.

Вадим смотрел на неё так, будто видел впервые. Я тоже не понимала: что это было? Порыв? Кризис среднего возраста? Или расчёт на то, что сын не бросит маму в беде?

Первые недели всё было относительно нормально. Елизавета Сергеевна обустраивалась, искала работу. Нашла — продавцом в магазине одежды. Для женщины с высшим образованием и двадцатилетним стажем экономиста это было, мягко говоря, понижение. И зарплата соответствующая.

Звонок раздался через месяц. Вадим разговаривал с матерью минут сорок, а когда положил трубку, выглядел так, будто постарел лет на десять.

— Ей нечем платить ипотеку, — сказал он глухо. — Зарплаты не хватает. Она плачет, говорит, что не знала, что так дорого всё в городе.

Она не знала. Не удосужилась узнать, прежде чем рушить свою устроенную жизнь.

У нас с Вадимом тоже была ипотека — на нашу трёшку. Мы платили три года, оставалось ещё двенадцать. Денег на помощь свекрови у нас не было.

Но она плакала. Хваталась за сердце. Говорила, что не переживёт позора, если квартиру заберут.

Мы сели думать. Точнее, сел Вадим, а я смотрела на него и понимала, что он разрывается. С одной стороны — мать, которая сама себя загнала в угол. С другой — мы, его семья.

Решение нашлось, но мне оно сразу не понравилось. Мы сдаём нашу квартиру и переезжаем к Елизавете Сергеевне. Деньги от аренды плюс часть её зарплаты — хватит на обе ипотеки. Временно, пока не найдём другой выход.

— Это ненадолго, — сказал Вадим. — Мама подыщет работу получше, встанет на ноги. Полгода максимум.

Я согласилась. Не потому что хотела, а потому что не видела других вариантов. Бросить свекровь мы не могли — она бы потеряла квартиру и осталась на улице. А Вадим себе этого бы не простил.

Елизавета Сергеевна встретила новость с восторгом. Обнимала нас, плакала уже от счастья. Говорила, что это судьба, что теперь мы наконец-то будем настоящей семьёй.

Первые две недели она и правда старалась. Готовила ужины, играла со Стёпкой, благодарила нас при каждом удобном случае. А потом всё изменилось.

Не знаю, что щёлкнуло в её голове. Может быть, она привыкла к нашему присутствию и перестала чувствовать себя обязанной. А может, просто показала своё истинное лицо.

Началось с мелочей. Замечания, что Стёпка слишком громко играет. Недовольство, что я не так складываю полотенца. Претензии к Вадиму, что он поздно приходит с работы. Постепенно мелочи превратились в постоянный поток критики.

— Татьяна, ты опять не помыла за собой чашку. Я что, должна за всеми убирать?

Это в квартире, куда мы переехали ради неё. Из-за её непродуманного решения.

Стёпке доставалось больше всех. Четырёхлетний ребёнок не может быть тихим постоянно. Он бегал, играл, иногда капризничал — обычный малыш. Но для Елизаветы Сергеевны каждый звук был поводом для недовольства.

— Держи ребёнка в руках! — шипела она на меня. — Он мне всю голову разбил своими криками!

Я терпела. Два месяца терпела, сжимая зубы. Ради Вадима, ради мира в семье. Говорила себе: это временно, скоро всё наладится.

Но однажды терпение лопнуло.

Елизавета Сергеевна отчитывала Стёпку за то, что он разлил сок. Мой сын стоял красный, с дрожащими губами, а она нависала над ним и выговаривала, какой он неаккуратный и сколько проблем от него в доме.

— Елизавета Сергеевна, — сказала я, стараясь держать голос ровным, — можно вас на минуту?

Мы вышли на кухню. Она смотрела на меня с привычным выражением недовольства.

— Я хочу напомнить, — начала я, — что мы здесь оказались из-за вашего решения. Вы продали квартиру, не посоветовавшись ни с кем. Вы взяли ипотеку, которую не можете платить. Мы пошли вам навстречу, сдали своё жильё, переехали к вам. И меньше всего я ожидала, что после этого вы будете кидаться претензиями. К нам и тем более к четырёхлетнему ребёнку.

Лицо свекрови пошло пятнами.

— Поуказывай мне ещё! — взвилась она. — Это мой дом! Мой! И я буду говорить что хочу!

— Ваш дом, за который платим мы, — напомнила я.

Скандал вышел грандиозный. Елизавета Сергеевна кричала, что я неблагодарная, что настраиваю сына против матери, что она всю жизнь положила на Вадима. Потом пришёл с работы Вадим, и досталось уже ему.

— Ты мать не защищаешь! Ты её слушаешь, а не меня! Я для тебя всем пожертвовала!

— Мам, — сказал Вадим устало, — ты пожертвовала нормальной жизнью ради непонятного порыва. И теперь мы все расхлёбываем.

Это её добило. Она наговорила такого, что я не буду повторять. Но Вадима задело — я видела по его лицу.

В тот же вечер мы собрали вещи и уехали к друзьям. Через три недели наши жильцы съехали, и мы вернулись домой. В свою квартиру, где никто не кричит на Стёпку и не считает чашки в раковине.

Елизавета Сергеевна звонит. Плачет в трубку, давит на жалость. Говорит, что погорячилась, что любит нас, что без помощи пропадёт.

Вадим разговаривает с ней сухо, коротко. Тот скандал его изменил. Слова, которые она бросила в запале, оказались слишком острыми.

Меня иногда спрашивают: неужели не жалко? Пожилая женщина, одна, с ипотекой.

Нет. Не жалко. Елизавете Сергеевне нет и шестидесяти, она здорова и трудоспособна. Она сама приняла это решение — взрослая, разумная женщина. Никто её не заставлял продавать квартиру и срываться в город. А когда мы протянули руку помощи, она её укусила.