Муж верил в идеальный брак своих родителей, а теперь его мир рухнул

Я всегда знала, что рано или поздно этот день настанет. Не конкретно этот — с разводом, любовницей и всем этим кошмаром, — но какой-то момент истины. Момент, когда красивая картинка даст трещину и посыплется, как старая штукатурка.

Андрей познакомил меня с родителями на третьем месяце наших отношений. Помню, как нервничал, как поправлял воротник рубашки в лифте, как шептал мне: «Ты им понравишься, я уверен». Дверь открыла Татьяна Васильевна — ухоженная, улыбчивая, в фартуке с оборками. Из квартиры пахло пирогами. Дмитрий Алексеевич вышел из комнаты, пожал мне руку, обнял сына. Всё было красиво. Слишком красиво.

За столом они рассказывали историю своей любви — как познакомились на танцах в молодости, как он два года добивался её расположения, как сделал предложение под проливным дождём. Андрей слушал эту историю, наверное, в сотый раз, но глаза его сияли. Он смотрел на родителей с такой гордостью, что у меня сжималось сердце.

А я смотрела на то, как Татьяна Васильевна подкладывает мужу салат, а он даже не благодарит. Как она бросает на него быстрые взгляды, будто проверяя реакцию, а он их не замечает. Как её улыбка на долю секунды гаснет, когда Дмитрий Алексеевич отпускает какую-то шутку о женской логике. Мелочи. Но я их видела.

Потом, уже дома, Андрей говорил мне:

— Вот такую семью я хочу построить. Понимаешь? Тридцать два года вместе — и до сих пор любят друг друга. Это же редкость сейчас.

Я кивала и молчала. Что я могла сказать? Что мне показалось, будто его мать несчастна? Что в глазах отца я увидела скуку, а не любовь? Он бы не понял. Он бы обиделся. А может, я ошибалась. Может, это была просто моя мнительность, моё неумение верить в хорошее.

Мы поженились через полтора года. Свадьба была небольшая, тёплая. Татьяна Васильевна светилась от счастья, Дмитрий Алексеевич произнёс тост о семейных ценностях. Всё было прекрасно.

Федя родился два года назад, в марте. Роды были тяжёлыми, я неделю провела в больнице. Свёкры приехали в первый же день, Татьяна Васильевна привезла целую сумку детских вещей — ползунки, чепчики, распашонки. Дмитрий Алексеевич долго держал внука на руках, качал, что-то шептал ему. Андрей был счастлив. Говорил, что теперь и у нас будет такая же крепкая семья, как у его родителей. Три поколения, связанные любовью.

Они приезжали часто. Помогали с малышом, сидели с ним, пока мы с Андреем выбирались в кино. Идеальные бабушка и дедушка. Идеальная семья.

А потом всё рухнуло.

Звонок раздался вечером, в обычный будний день. Андрей ответил, и я видела, как менялось его лицо. Сначала удивление, потом непонимание, потом — пустота. Он опустил телефон и посмотрел на меня так, будто не узнавал.

— Отец уходит от мамы. К другой женщине.

Я не знала, что сказать. Подошла, обняла его. Он стоял как каменный.

Детали выяснились позже, и каждая новая подробность била по Андрею, как удар под дых. Оказалось, что Дмитрий Алексеевич встречался с этой женщиной уже три года. Три года лжи, три года двойной жизни. Выяснилось, что это была не первая его интрижка — Татьяна Васильевна знала о других, прощала, молчала. Выяснилось, что они давно спали в разных комнатах, что ссорились, когда никто не видел, что деньги прятали друг от друга. Вся эта красивая картинка идеальной семьи оказалась декорацией. Театром для единственного зрителя — их сына.

Татьяна Васильевна не просыхает уже почти месяц. Я ездила к ней дважды — прибраться, приготовить еды, просто посидеть рядом. Она плачет, пьёт дешёвое вино и говорит вещи, которые, наверное, копились в ней годами.

— Я же всё ему простила, — повторяет она. — Всё. А он меня как старую развалину просто поменял.

Она не старая и не развалина. Ей пятьдесят четыре. Но сейчас она выглядит на все семьдесят.

Андрей к матери не ездит. Андрей вообще никуда не ездит. Он приходит с работы, ужинает в тишине, садится перед телевизором и смотрит в экран, не видя его. Федя тянет к нему ручки — папа, папа! — а он гладит сына по голове механически, без улыбки. Раньше он подбрасывал его к потолку, щекотал, читал книжки смешными голосами. Сейчас — пустота.

Я пытаюсь с ним поговорить. Не раз, не два и не три.

— Андрей, поговори со мной. Пожалуйста. Я вижу, как тебе плохо.

Он не отрывает взгляда от телевизора:

— Мне нормально.

— Нет, не нормально. Ты уже месяц сам не свой. Я понимаю, что тебе тяжело, но мы же семья. Давай вместе…

— Вместе — что? — Он наконец смотрит на меня, и в его глазах злость. — Что ты можешь сделать? Склеить их брак? Вернуть отца? Стереть мне память?

— Я могу быть рядом. Могу выслушать.

— Мне не нужно, чтобы меня слушали. Мне нужно, чтобы меня оставили в покое.

Федя в соседней комнате начинает плакать. Андрей отворачивается к телевизору. Я иду к сыну.

Вот так и проходят наши вечера. Я одна кормлю, одна купаю, одна укладываю. Одна встаю ночью, когда режутся зубы. Одна вожу в поликлинику, одна гуляю с коляской. У меня есть муж, но его словно нет.

Я понимаю его боль. Правда понимаю. Его мир рухнул. Всё, во что он верил, оказалось ложью. Люди, которых он считал образцом, оказались обычными, грешными, несовершенными. Это больно. Это страшно. Но я не знаю, как до него достучаться.

Позавчера я сорвалась. Накопилось. Федя весь день капризничал, температурил. Я не спала двое суток. А Андрей пришёл, поужинал и снова сел в своё кресло, как будто ничего не происходит.

— Ты вообще замечаешь, что у тебя есть ребёнок? — услышала я свой голос, резкий, злой. — Или ты только себя жалеть умеешь?

Он вскинулся:

— Не начинай.

— Я уже месяц не начинаю! Я жду, терплю, понимаю. Но я больше не могу, слышишь? Я устала! Мне тоже нужна поддержка!

— Моя семья разваливается, а ты о себе!

— Твоя семья — это я и Федя! Мы здесь, рядом! А ты нас не видишь!

Он ушёл. Хлопнул дверью, ушёл в ночь. Вернулся через три часа, лёг на диван. Утром мы не разговаривали.

Сейчас я сижу на кухне, Федя спит, Андрей снова перед телевизором. Между нами — стена. Невидимая, но такая прочная.

Я не знаю, как её разрушить. Не знаю, как помочь мужу, когда он не хочет помощи. Не знаю, сколько ещё смогу тащить всё на себе. Я чувствую, как наш брак трещит по швам, и мне страшно. Страшно, что мы повторим судьбу его родителей — только без тридцати лет притворства.

Я люблю его. До сих пор люблю. Но одна я семью не спасу. Для этого танго нужны двое.

Завтра попробую ещё раз. Поговорить. Достучаться. Может, предложу сходить к психологу — вместе или ему одному. Может, он снова закричит, снова уйдёт. Но я должна попытаться.

Потому что сдаваться — это не про меня. Пока не про меня.

А там — посмотрим.