– Театр — это выброшенные деньги! Лучше бы на книжку положили! — заявила свекровь, увидев билеты в сумке внука

Все началось с билетов. Ванька притащил их из садика — воспитательница раздала родителям приглашения на благотворительный спектакль. Триста рублей с ребёнка, сбор в пользу приюта для животных. Я купила три билета — на себя, мужа и сына.

Валентина Ивановна приехала в гости как раз в тот день, когда Ванька хвастался покупкой. Размахивал яркими бумажками, рассказывал, что будут показывать «Кота в сапогах», что там будут настоящие куклы.

— Покажи-ка, — свекровь протянула руку.

Ванька доверчиво отдал билеты. Валентина Ивановна изучила их, поджала губы.

— Девятьсот рублей. На кукольный театр.

— Это благотворительность, — пояснила я. — Деньги пойдут в приют.

— Благотворительность, — она произнесла это слово так, будто оно было ругательным. — То есть вы отдали деньги непонятно кому, а взамен получите два часа сидения в душном зале?

— Мы получим впечатления для ребёнка, — я старалась говорить спокойно. — И поможем животным.

— Животным. А себе? Когда начнёте себе помогать?

Эта фраза — «когда начнёте себе помогать» — звучала в нашем доме регулярно. Каждый визит свекрови превращался в аудиторскую проверку. Она изучала содержимое холодильника, комментировала новые покупки, качала головой при виде чеков.

— Опять мясо на рынке брали? В магазине дешевле.

— На рынке свежее, — отвечал Артём, мой муж.

— Свежее, — свекровь хмыкала. — Вам бы деньги откладывать, а не на свежесть тратиться.

Откладывать. Это был её главный припев. Любой наш расход — от абонемента в бассейн до билетов в кино — сопровождался этим словом. Откладывайте. Копите. Думайте о будущем.

На что копить, мы так и не поняли за пять лет.

— Мам, у нас есть квартира, — Артём терпеливо объяснял в очередной раз. — От бабушки Наташе досталась. Ипотеки нет. Машина есть, небольшая, но ездит. На что откладывать?

— На чёрный день! — Валентина Ивановна воздевала руки. — Вы молодые, не понимаете. Сегодня всё хорошо, а завтра — бац, и нет работы. Или болезнь какая. Или ещё что.

— Мы откладываем, — вставляла я. — У нас есть подушка безопасности.

— Какая подушка? Три зарплаты? Это не подушка, это наволочка!

Спорить было бесполезно. В представлении Валентины Ивановны правильная жизнь выглядела так: работать, экономить, копить. Отпуск — на даче, развлечения — телевизор, праздник — селёдка под шубой и оливье. Всё остальное — непозволительная роскошь.

— Вы вот в Турцию ездили прошлым летом, — напоминала она. — Сколько отдали? Двести тысяч? На эти деньги можно было шубу купить.

— Зачем мне шуба? — я искренне не понимала. — У меня есть пуховик.

— Шуба — это вложение. А Турция — фотки в телефоне, и всё.

— Мам, — Артём вздыхал, — мы привезли из Турции воспоминания. Ванька впервые увидел море. Это важнее шубы.

— Воспоминания в банк не положишь.

Мы жили хорошо. Не богато, но достойно. Артём работал инженером, я — бухгалтером на полставки. Ваньке было шесть, он ходил в сад, по выходным мы выбирались в парки, музеи, на детские спектакли. Раз в год отпуск: море, солнце, мороженое.

Каждый месяц откладывали понемногу — на непредвиденные расходы. Не миллионы, но хватало для спокойствия. Мы не жили в кредит, не влезали в долги, не покупали статусные вещи. Просто старались получать удовольствие от жизни здесь и сейчас.

Валентину Ивановну это приводило в ярость.

— Вы транжиры, — заявила она однажды за ужином. — Настоящие транжиры. Артём, я тебя не так воспитывала.

Муж отложил вилку. Его скулы напряглись — верный признак того, что терпение заканчивается.

— Мам, напомни — как ты меня воспитывала?

— Экономить. Ценить каждую копейку. Не разбрасываться деньгами.

— А жить — воспитывала?

— Что значит «жить»?

— Радоваться. Отдыхать. Проводить время с семьёй.

Валентина Ивановна осеклась. Я видела, как она подбирает слова.

— Отдыхать можно и бесплатно. В парке погулять, книжку почитать.

— Мы и в парке гуляем, и книжки читаем. Но иногда хотим в театр. Или на море. Что в этом плохого?

— Плохо то, что вы не думаете о будущем!

— О каком будущем? — Артём повысил голос. — Конкретно, мама. Что должно случиться? На что мы копим?

Свекровь замолчала. Открыла рот, закрыла. В её глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность.

— Просто... на всякий случай.

— Всякий случай — это не ответ.

Ванька, сидевший рядом, испуганно переводил взгляд с отца на бабушку. Я положила руку ему на плечо.

— Давайте не будем при ребёнке, — сказала я тихо.

Ужин закончился в молчании. Валентина Ивановна уехала раньше обычного, сославшись на головную боль.

Ночью мы с Артёмом лежали в темноте и смотрели в потолок.

— Почему она такая? — спросила я. — Ты рос в бедности?

— Нет, — он покачал головой. — Нормально жили. Папа работал на заводе, мама — в школе. Не шиковали, но и не голодали.

— Тогда откуда это?

— Не знаю. Она всегда была экономной. Но сейчас... это уже одержимость.

Ответ пришёл через неделю. Позвонила тётя Рита — младшая сестра свекрови. Мы общались редко, но тепло.

— Наташенька, — её голос звучал виновато, — мне Валя звонила. Жаловалась, что вы с ней ругаетесь.

— Не ругаемся, — я вздохнула. — Просто не можем найти общий язык. Она считает, что мы неправильно живём.

— Я знаю. И знаю, почему.

— Почему?

Тётя Рита помолчала.

— Это давняя история. Когда Вале было двенадцать, наш отец потерял все накопления. Развал Союза, инфляция — помнишь, наверное. Деньги, которые родители копили на кооперативную квартиру, превратились в бумажки. Мама тогда плакала месяц. Отец пил. Валя очень испугалась.

— Понятно, — я начала понимать.

— С тех пор она уверена, что нужно всегда иметь запас. Что деньги — это единственная защита. А тратить их — значит рисковать остаться ни с чем.

— Но это же было тридцать лет назад...

— Страх не считает годы, Наташа. Он просто живёт внутри. И Валя до сих пор ждёт, что всё рухнет.

Я рассказала Артёму. Он долго молчал, переваривая.

— Она никогда об этом не говорила.

— Может, стыдится. Или сама не осознаёт.

— Нужно поговорить.

Разговор состоялся в субботу. Мы приехали к свекрови вместе, без Ваньки — он остался у моих родителей.

Валентина Ивановна встретила нас настороженно.

— Что-то случилось?

— Нет, — Артём сел рядом с ней. — Просто хотим поговорить. По-настоящему.

Разговор длился три часа. Сначала свекровь отнекивалась — не понимала, чего мы хотим. Потом, когда Артём упомянул историю с накоплениями на квартиру, замерла.

— Откуда ты знаешь?

— Тётя Рита рассказала.

Валентина Ивановна отвернулась к окну. Её плечи дрогнули.

— Это было так страшно, — сказала она тихо. — Папа работал всю жизнь, мама экономила на всём. Они столько лет копили, отказывали себе в отпусках, в вещах. И в один день — ничего. Пустота.

— Мам, — Артём взял её за руку, — я понимаю. Это травма. Но мы живём в другое время.

— Время всегда одинаковое. Сегодня есть, завтра нет.

— Именно поэтому мы стараемся жить сегодня. Не откладывать счастье на потом.

— Это не счастье — это безответственность!

— Нет, — я подала голос. — Безответственность — это влезть в долги, потерять работу и не иметь запаса. У нас есть запас. Небольшой, но есть. А ещё у нас есть Ванька, который видел море, и билеты в театр, и новогодние ёлки. Это тоже богатство.

Свекровь посмотрела на меня. В её глазах стояли слёзы.

— Я просто боюсь, что вы окажетесь там, где оказались мои родители. Без денег, без надежды.

— Мы не окажемся, — Артём обнял её. — Мы осторожны. Но мы не хотим тратить жизнь на страх.

Валентина Ивановна долго молчала. Потом вдруг спросила:

— Этот спектакль, кукольный... Когда?

— В следующую субботу.

— Можно мне с вами?

Я опешила.

— Конечно. Но... вы же говорили, что это выброшенные деньги.

— Я много чего говорила, — она горько усмехнулась. — Может, пора посмотреть, на что вы их тратите.

В субботу мы сидели в кукольном театре вчетвером. Ванька был счастлив — ёрзал на стуле, хлопал в ладоши, хохотал над проделками кота. Валентина Ивановна сначала сидела напряжённо, но потом я заметила, как она улыбается.

После спектакля мы пошли в кафе. Ванька уплетал мороженое, измазав нос шоколадом. Свекровь смотрела на него так, будто видела впервые.

— Знаете, — сказала она вдруг, — мои родители никогда не водили нас в театр. Экономили. Я до двадцати лет не была ни в одном.

— А хотелось?

— Очень.

Я накрыла её руку своей.

— Валентина Ивановна, давайте договоримся. Мы будем копить — в разумных пределах. А вы перестанете бояться, что мы пустим семью по миру.

Она помолчала. Потом кивнула.

— Попробую. Но если что — я предупреждала.

— Обязательно, — я улыбнулась.

Ванька доел мороженое и повернулся к бабушке:

— Баба Валя, а пойдём ещё на спектакль? Там про Буратино будет!

Свекровь посмотрела на внука, на измазанный нос, на счастливые глаза. И вдруг рассмеялась — впервые за все годы, что я её знала, по-настоящему.

— Пойдём, — сказала она. — Только я сама куплю билеты. Хоть раз в жизни потрачу деньги на блажь.