Пустила деверя пожить к нам домой на месяц, о чем сильно пожалела

Всё началось с того звонка в ноябре. Рыдающий Вадик — брат моего мужа — сообщил, что жена выставила его из дома. Собрала вещи в мешки для мусора, поменяла замки и сказала, что подаёт на развод. Причину он не объяснял, только повторял: «Она с ума сошла, это всё её мать, настроила против меня».

Серёжа, мой муж, сидел белый как стена.

— Может, пусть у нас пока поживёт? Ну, недельку-другую, пока разберётся.

Я посмотрела на нашу двушку. На детскую, где спала четырёхлетняя Ксюша. На крохотную кухню, где втроём-то еле помещаемся.

— Серёж, а где он спать будет?

— На диване в гостиной. Ир, это временно. Он же мой брат.

Брат так брат. Что я могла сказать? Человек в беде, ноябрь холодный, не на улице же ему ночевать. Согласилась.

Вадик приехал в тот же вечер. С тремя мешками вещей, запахом перегара и красными глазами. Я покормила его борщом, постелила на диване, сказала: «Располагайся, только тихо — Ксюша спит».

Первую неделю он действительно старался. Вставал рано, уходил искать работу (свою он потерял ещё до развода, как потом выяснилось), возвращался к ужину. Помогал с посудой, играл с племянницей. Я думала — ничего, переживём.

На вторую неделю он перестал вставать раньше полудня.

— Вадик, ты сегодня ходил куда-нибудь?

— А? Да, в интернете смотрел вакансии. Ничего нормального нет.

Он лежал на диване в трусах и смотрел сериал на моём планшете. Ксюшином планшете, если точнее — том, что мы купили ей на день рождения.

К концу месяца я начала сходить с ума. Вадик ел за троих, но на продукты не скидывался — «как найду работу, сразу всё верну». Занимал ванную по часу, пока я металась с опаздывающей в садик дочерью. Смотрел телевизор до трёх ночи, и мне приходилось затыкать уши подушкой. Приводил каких-то друзей «на пиво», и наша квартира провоняла табаком, хотя курить в доме я запретила сразу.

— Серёж, — сказала я мужу после очередной бессонной ночи, — поговори с ним. Так больше нельзя.

— Да ладно тебе, Ир. Ему и так хреново. Потерпи ещё немного.

Немного растянулось на три месяца.

Я позвонила маме — выговориться, услышать поддержку. Мама всегда была на моей стороне. Всегда.

— Мам, я не могу больше. Он сидит на нашей шее, жрёт наши продукты, не платит ни копейки. Серёжа его защищает, а я как дура должна терпеть.

Мама помолчала. Потом выдала:

— А кто его пустил?

— Что?

— Кто согласился, чтобы он у вас жил? Ты же могла сказать «нет». Серёжа предложил, а ты взяла и согласилась. Теперь не жалуйся.

Я держала телефон и не могла вдохнуть. Это говорила моя мать? Та самая женщина, которая учила меня помогать людям, не бросать родных в беде?

— Мам, он был в ужасном состоянии. Ноябрь, холод, его из дома выгнали...

— И что? Есть гостиницы, есть съёмные комнаты. Ты не собес и не благотворительный фонд. Пустила — сама виновата. Теперь расхлёбывай.

Она говорила ещё что-то — про то, что я слишком мягкая, что меня все используют, что Серёжа мной манипулирует. Я слушала и чувствовала, как внутри что-то рвётся. Тонкая ниточка, которая связывала меня с ощущением, что я хорошая дочь.

— Знаешь, мам, спасибо за поддержку, — сказала я и повесила трубку.

Три дня я не звонила ей. Она — мне тоже. Гордая, принципиальная. Ждала, что я приползу извиняться.

А я сидела на кухне в час ночи и думала: может, она права? Может, я действительно сама во всём виновата? Я же могла отказать. Могла сказать Серёже: «Нет, это наш дом, здесь живёт наш ребёнок, посторонним не место». Но не сказала.

Потому что хотела быть хорошей. Хорошей женой, которая поддерживает мужа. Хорошей родственницей, которая не бросает семью. Хорошей женщиной, которая жалеет несчастных.

И вот результат: несчастный дрыхнет на моём диване, а я плачу на кухне в темноте.

Утром я разбудила Вадика в восемь.

— Вставай. Разговор есть.

Он продрал глаза, посмотрел на меня мутным взглядом.

— Чё случилось?

— Случилось то, что ты живёшь здесь три месяца. Бесплатно. Не работаешь, не помогаешь, ведёшь себя как в гостинице. У тебя две недели, чтобы найти жильё.

— Ир, ты чего? Серёга в курсе?

— Будет в курсе. Это не обсуждается. Две недели.

Серёжа вечером устроил скандал. Кричал, что это его брат, что я бессердечная, что нельзя так с родными людьми. Я слушала молча. Потом сказала:

— Можешь кричать сколько хочешь. Но если он не уйдёт через две недели — уйду я. С Ксюшей.

Это был блеф. Мне некуда было идти. Но Серёжа этого не знал.

Вадик съехал через десять дней. Снял комнату в коммуналке на другом конце города. Даже нашёл какую-то работу — разнорабочим на стройке.

С Серёжей мы не разговаривали нормально ещё месяц. Потом оттаяли. Он даже признал, что погорячился, что я была права, что брат действительно обнаглел.

А с мамой... С мамой сложнее.

Она позвонила через неделю после отъезда Вадика. Как ни в чём не бывало спросила, как дела у Ксюши, что нового на работе.

— Мам, — сказала я, — ты помнишь наш последний разговор?

— Какой?

— Когда я звонила тебе за поддержкой, а ты сказала, что я сама виновата.

Пауза.

— Ну а что, неправда разве?

— Может, и правда. Но дочь звонит матери не за правдой. Дочь звонит за тем, чтобы мама сказала: «Я понимаю, тебе тяжело, ты справишься, я рядом». Хотя бы иногда.

Мама молчала долго. Потом вздохнула:

— Я просто не хотела, чтобы тебя использовали. Ты слишком добрая, Ира. Тебе надо жёстче быть.

— Может быть. Но учить меня жёсткости можно и помягче.

Мы не извинялись друг перед другом — не умеем. Просто начали разговаривать дальше, как будто того звонка не было. Но я его помню. И он изменил что-то между нами — незаметно, но необратимо.

Теперь я знаю: мама не всегда будет на моей стороне. Не всегда защитит, не всегда поддержит. Она живой человек со своими принципами, и иногда эти принципы будут против меня.

И я тоже живой человек. Который больше не пускает родственников на месяц. И который учится быть жёстче.