Бабушка всю жизнь меня ненавидела, а теперь все ждут, что я буду за ней ухаживать

Мне двадцать девять лет, и я только сейчас начинаю понимать, что не обязана всю жизнь платить за то, что родилась.

Год назад я взяла в ипотеку крошечную студию в строящемся микрорайоне без инфраструктуры. Двадцать три квадратных метра, окно во двор, соседи сверху иногда топают так, что люстра качается. Но это моё. Первое по-настоящему моё место в жизни, где никто не напоминает мне о том, какая я обуза.

Когда я подписывала договор в банке, у меня дрожали руки. Не от страха перед ипотекой — от осознания, что теперь у меня есть дверь, которую я могу закрыть. И никто не войдёт без моего разрешения.

Мою бабушку зовут Зинаида Павловна. Я никогда не называла её «бабулей» или «бабушкой» с теплотой в голосе. Для меня она всегда была Зинаидой Павловной — даже в мыслях. Потому что бабушки пекут пирожки, читают сказки и гладят по голове. А Зинаида Павловна с самого моего детства смотрела на меня так, будто я — ходячее напоминание о катастрофе.

Я была маленькой, когда впервые услышала разговор, который запомнила на всю жизнь. Мне было лет шесть, может, семь. Я играла в комнате, а они с мамой сидели на кухне. Дверь была приоткрыта, и голос бабушки разносился по всей квартире.

— Если бы не общественное осуждение, надо было сдать её в детский дом. И ты бы жила как человек, и я бы за тебя не краснела.

Я помню, как замерла с куклой в руках. Помню, как ждала, что мама скажет что-то в мою защиту. Что она возмутится, накричит, хлопнет дверью.

— Мама, ну что теперь переливать из пустого в порожнее, — устало ответила она. — Что сделано, то сделано.

Вот так. Никакого «как ты можешь так говорить о моём ребёнке». Никакого «это моя дочь, и я её люблю». Просто усталый вздох и смирение. Как будто я действительно была ошибкой, с которой приходится мириться.

С годами я поняла суть претензий. Мама забеременела в девятнадцать лет. Она тогда училась в институте, подавала надежды, встречалась с моим отцом. Бабушка была против этих отношений с самого начала. Когда выяснилось про беременность, была скоропалительная свадьба. Отец ушёл, когда мне исполнилось три года. Просто собрал вещи и уехал в другой город, к другой женщине. Маме пришлось бросить учёбу, устроиться на работу. Карьера не сложилась. Личная жизнь — тоже.

И во всём этом, по версии Зинаиды Павловны, была виновата я. Не отец, который сбежал. Не мама, которая сама приняла свои решения. Не обстоятельства. Я. Потому что имела наглость появиться на свет.

Детство моё прошло под аккомпанемент бабушкиных замечаний. Я неправильно ела, неправильно ходила, неправильно говорила. Я была слишком шумной или слишком тихой, слишком худой или слишком толстой. Мои оценки никогда не были достаточно хорошими. Мои друзья — достаточно приличными. Моя одежда — достаточно аккуратной.

За двадцать девять лет я не помню ни одного доброго слова от неё. Ни одного «молодец», ни одного «я тобой горжусь», ни одного «какая ты умница». Только вечное недовольство и напоминания о том, как я сломала маме жизнь.

Мама... Сложно говорить о маме. Она никогда не защищала меня от бабушки. Не спорила с ней, не ставила на место. Молча выслушивала все эти тирады о детском доме и загубленном будущем. Иногда мне казалось, что она и сама в глубине души со всем этим согласна.

Три года назад мама встретила Виктора. Он старше её на десять лет, разведён, живёт в хорошей квартире в центре. У мамы словно началась новая жизнь. Она стала ездить с ним на курорты, ходить в рестораны, строить планы. Ей пятьдесят два, но она говорит, что только сейчас начала по-настоящему жить.

Со мной она почти перестала общаться. Изредка звонит, спрашивает как дела, но я чувствую, что ей не очень интересно. Я — часть той старой, неудачной жизни. Напоминание о тех годах, которые она хочет забыть.

Месяц назад Зинаида Павловна попала в больницу. Инсульт. Не тяжёлый, но последствия есть. Правая рука плохо слушается, ходит с трудом. Врачи сказали, что после выписки ей нужен уход. Постоянный присмотр, помощь в быту, реабилитация.

Мама позвонила мне в тот же вечер.

— Катя, нужно поговорить о бабушке. После больницы за ней кто-то должен ухаживать.

— И? — спросила я, уже чувствуя, к чему всё идёт.

— Ну, я подумала...Ты к ней переедешь. У меня сейчас такой период в жизни... Виктор, ты понимаешь. Мы планируем вместе жить, может, даже распишемся. Не могу я сейчас всё это бросить.

— То есть ухаживать за ней должна я?

— А кто ещё? Она же родная. Это твоя бабушка, ты могла бы...

— Мама, — перебила я. — Эта женщина всю жизнь говорила, что меня надо было сдать в детдом. Какое ей вообще дело до того, что я внучка?

Мама помолчала, потом вздохнула. Этот вздох я знаю с детства.

— Ну что теперь старое вспоминать. Она старый человек, больной. Нельзя же её бросить.

Можно. Оказывается, можно.

Я предложила нанять сиделку. Готова была даже частично оплачивать, хотя с моей зарплатой и ипотекой это было бы очень тяжело. Но нет. Зинаида Павловна о сиделках слышать не хочет. Чужой человек в доме. Будет воровать. Нет, только родная кровь.

Интересно, когда она рассуждала про детский дом — я тогда была достаточно «родной кровью»?

На прошлой неделе мама пришла ко мне домой. Без предупреждения, просто позвонила в дверь.

— Катя, я не понимаю тебя. Это твоя бабушка. Она тебя вырастила, между прочим.

— Она не растила меня, мама. Она терпела. И постоянно напоминала, как ей это тяжело.

— Ты всё преувеличиваешь. Подумаешь, поругала пару раз. Всех в детстве ругают.

— Пару раз? Она каждый день говорила мне, что я разрушила твою жизнь. Что меня не должно было быть.

Мама отвела глаза.

— Ну, характер у неё сложный, да. Но она старенькая уже. Ты должна быть выше этого.

Должна. Я всю жизнь всем что-то должна. Должна быть благодарной за то, что меня не сдали в приют. Должна простить и забыть. Должна быть выше обид. Должна ухаживать за человеком, который никогда не считал меня семьёй.

— Нет, мама. Я не буду этого делать.

Она ушла, хлопнув дверью. С тех пор каждый день мне приходят сообщения от родственников, знакомых, маминых подруг. Все они в курсе, какая я неблагодарная. Как я бросила больную бабушку в беде. Как отплатила злом за добро.

Какое добро? Я пытаюсь вспомнить хоть один момент доброты от Зинаиды Павловны — и не могу. Ни объятий, ни подарков от души, ни слов поддержки. Только холод, критика и вечное «если бы не ты».

Мама рассказала всем свою версию истории. В этой версии она — страдающая мать, которая всю жизнь посвятила неблагодарной дочери. Бабушка — несчастная старушка, которую бросили в беде. А я — бессердечный монстр.

Я подумываю о переезде. В другой город. Не потому что мне стыдно — мне не стыдно. Просто устала от этого давления, от звонков, от сообщений. Хочу начать жизнь там, где никто не знает эту историю.

Совесть меня не мучает. Я много думала об этом, анализировала свои чувства. Нет, не мучает. Потому что я не отказываю в помощи любящей бабушке. Я отказываю в помощи человеку, который почти тридцать лет давал мне понять, что я — ошибка, которую следовало исправить.

Говорят, что нужно прощать и отпускать. Я отпускаю. Отпускаю их обеих — и бабушку, и маму. Пусть живут своей жизнью, строят своё счастье. У мамы есть Виктор и новое будущее. У бабушки есть дочь, которая её любит — пусть она и заботится.

А у меня есть двадцать три квадратных метра своего пространства, тяжёлая ипотека и, наконец, право не чувствовать себя виноватой за то, что я родилась.