Каждую Масленицу жена закармливает меня до плюс восьми кило, а я не могу отказаться

Масленица — праздник весны, солнца и прощания с зимой. Так написано во всех календарях. А для меня это неделя пищевого террора, после которой я не влезаю в любимые брюки.

Сорок лет в браке — сорок Маслениц. И каждая из них заканчивается одинаково: я стою на весах, смотрю на цифры и думаю о том, что развод в семьдесят два года — это, наверное, перебор.

Людмила — моя жена — готовит гениально. Это не комплимент, это диагноз. Её борщи вызывают зависимость, котлеты лечат депрессию, а пироги должны быть внесены в список контролируемых веществ. Но всё это меркнет перед её блинами.

Блины Людмилы — это произведение искусства. Тонкие, как кружево, румяные, как закат, нежные, как первая любовь. Они тают во рту, оставляя послевкусие счастья. Проблема в том, что счастья этого — тазик за раз.

Масленичная неделя в нашем доме начинается в понедельник в шесть утра. Я просыпаюсь от звона посуды и запаха, от которого желудок начинает урчать ещё до того, как мозг включился.

— Вставай, соня! — кричит Людмила из кухни. — Первые готовы!

Первые. То есть за ними будут вторые, третьи и сорок седьмые.

Выхожу на кухню и вижу знакомую картину. Три сковородки работают одновременно. Миска с тестом — размером с небольшой бассейн. Стопка готовых блинов растёт на глазах, как Вавилонская башня.

— Люда, нас двое. Зачем столько?

— Это же Масленица! Нельзя экономить на традициях!

Традиции. Каждый год одно и то же. Я пытаюсь воззвать к разуму, она — к традициям. Традиции побеждают.

Первый день — блины классические. Со сметаной, с мёдом, с вареньем. Я съедаю пять штук и чувствую себя сытым до вечера.

— Всего пять? — Людмила смотрит с укоризной. — Ты меня не любишь.

— Люблю. Но я уже не могу.

— Можешь. Вон, худенький какой. Ещё парочку.

Худенький. Мне семьдесят два года, сто три килограмма. Худеньким я был при Брежневе, и то недолго.

Но разве объяснишь? Людмила выросла в большой семье, где любовь измерялась порциями еды. Не доел — значит, не уважаешь. Отказался от добавки — оскорбил хозяйку. Встал из-за стола голодным — позор на весь род.

Второй день — блины с припёком. Это когда в тесто добавляют всякое: яйца, зелёный лук, грибы. Вкусно неимоверно. Калорийно — космически.

— Люда, давай хотя бы на обед что-нибудь лёгкое?

— Суп будет. Блинный.

Блинный суп. Я не знал, что такое существует, пока не женился на Людмиле. Оказывается, если нарезать блины соломкой и бросить в бульон — получается блюдо. Сытное, как удар под дых.

Третий день — блины фаршированные. Вот тут начинается настоящее безумие. С мясом, с печенью, с творогом, с грибами, с капустой. Каждая начинка — отдельное произведение. Каждый блин — отдельный удар по поджелудочной.

— Попробуй с курицей! — Людмила подсовывает очередной конверт. — Новый рецепт!

— Я уже попробовал с курицей.

— Это был с курицей и грибами. А этот — с курицей и сыром. Совсем другое!

Совсем другое. Ещё пятьсот калорий к уже съеденным двум тысячам.

К четвергу я начинаю ходить вперевалку, как утка. Штаны застёгиваются только лёжа, и то с третьей попытки. Людмила расценивает это как комплимент своему мастерству.

— Видишь, как хорошо кушаешь! Значит, вкусно готовлю.

— Люда, мне шестой десяток. Нам вредно столько мучного.

— Глупости. Мучное — это энергия. Нам в нашем возрасте нужна энергия.

— У меня энергии хватит на троих. И живота — тоже.

Она обижается. Надувает губы, отворачивается, гремит посудой громче обычного. Я чувствую себя виноватым, хотя единственная моя вина — желание дожить до следующей Масленицы.

Пятый день — блины сладкие. С яблоками, с бананами, с шоколадом, с заварным кремом. Это уже не еда, это десертная оргия.

— Может, хватит? — взмаливаюсь я.

— Как хватит? Ещё два дня праздника!

Два дня. Сорок восемь часов непрерывного пищевого насилия. Моя печень шлёт сигналы бедствия, желудок объявил забастовку, а жена несёт очередную порцию с улыбкой серийного убийцы.

Шестой день — блины на вынос. Людмила пакует контейнеры для соседей, для дочки, для внуков. Все счастливы. Все благодарят. Все уносят домой мины замедленного действия.

— Соседке Валентине отнеси, — командует Людмила. — И поднимись без лифта, тебе полезно.

Подняться без лифта. На седьмой этаж. С пузом, в котором булькает литр теста. Она точно хочет меня убить.

Седьмой день — Прощёное воскресенье. День, когда принято просить прощения. Я прошу прощения у своего организма за всё, что с ним сделал за неделю.

Утром встаю на весы. Цифры мигают, будто не верят сами себе. Плюс восемь килограммов за семь дней. Рекорд даже для меня.

— Люда, — говорю я торжественно. — Мы должны поговорить.

— О чём?

— О том, что я скоро умру.

— Не выдумывай.

— Я серьёзно. Посмотри на эти цифры. Сто одиннадцать килограммов. Это не человек, это бегемот.

— Бегемотик, — она улыбается нежно. — Мой любимый бегемотик.

— Люда, нам семьдесят с лишним. Нам нельзя так питаться. Врач сказал — диета, умеренность, никакого мучного.

— Врач молодой, ничего не понимает. Вот проживёт с наше — тогда поговорим.

Аргументы закончились. Сил спорить не осталось. Я сажусь на диван и чувствую, как скрипят пружины под моим новым весом.

На следующий день Людмила идёт в поликлинику. Плановый осмотр, ничего серьёзного. Возвращается задумчивая.

— Что сказали?

— Ничего особенного. Давление, сахар, всё такое.

— И что?

— Велели похудеть. На восемь килограммов.

Я смотрю на жену. Она смотрит на меня. Мы синхронно опускаем глаза на свои животы.

— Погоди, — говорю я медленно. — Ты тоже набрала?

— Немного.

— Сколько — немного?

— Восемь.

— Восемь килограммов?

— Ну я же пробовала! Пока готовишь — надо пробовать! На соль, на сахар, на консистенцию!

Оказывается, пока Людмила закармливала меня, она закармливала и себя. Просто не замечала, увлечённая процессом.

— То есть мы оба...

— Да.

— За одну неделю...

— Да.

— Из-за твоих блинов...

— Наших блинов. Ты ел — я готовила. Совместное преступление.

Мы сидим на диване, два пожилых человека с одинаковыми лишними килограммами. За окном тает снег, весна вступает в права. А мы прощаемся с Масленицей — и с надеждой влезть в летнюю одежду.

— В следующем году, — говорит Людмила торжественно, — никаких блинов.

— Серьёзно?

— Абсолютно. Будем праздновать культурно. Один блинчик на завтрак, и хватит.

— Ты сможешь?

— Смогу.

Я смотрю на неё с сомнением. Сорок лет вместе — я знаю свою жену. Её обещания держатся до первого запаха теста.

— Давай так, — предлагаю я. — В следующем году готовлю я.

— Ты? Блины?

— Почему нет? Не сложнее яичницы.

Людмила хохочет. Я тоже. Мои блины — это стихийное бедствие, комки и угольки. Но зато их невозможно съесть много. Просто потому что невозможно съесть.

На том и порешили. Следующая Масленица — моя ответственность. Жена будет отдыхать, я — портить тесто.