Мама прокляла меня за то, что я стал звонить ей дважды в день вместо двадцати раз

До свадьбы я звонил маме постоянно. Утром — доброе утро. Днём — как дела. После обеда — что ела. Вечером — что делаешь. Перед сном — спокойной ночи. И ещё десяток звонков между — по любому поводу.

Купил хлеб — позвонил рассказать. Застрял в пробке — позвонил пожаловаться. Увидел смешную собаку на улице — позвонил описать. Каждая мелочь моей жизни транслировалась маме в режиме реального времени.

Я не считал это странным. Так было всегда, сколько себя помню. Мама — мой главный собеседник, советчик, слушатель. Отец ушёл, когда мне было пять, других родственников почти нет. Мы с мамой — команда. Так она говорила.

Друзья посмеивались. Называли маменькиным сынком, подкаблучником у матери. Я отшучивался — мол, просто близкие отношения, вам не понять. Они пожимали плечами и переставали звать на мероприятия, где нужно было отключить телефон.

Девушки сбегали после первых свиданий. Сидим в кафе — я каждые пятнадцать минут отвечаю маме. Гуляем в парке — телефон вибрирует без остановки. Одна сказала прямо: ты женат на матери, мне тут места нет. Я обиделся. Она была права.

Будущую жену я встретил на работе. Она пришла в наш отдел, села за соседний стол. Полгода мы просто общались — по работе, в курилке, на корпоративах. Она видела мои бесконечные разговоры с мамой, но не комментировала. Просто наблюдала.

Когда мы начали встречаться, она поставила условие:

— На свиданиях телефон — в беззвучный режим. Иначе смысла нет.

Я согласился. С трудом, но согласился. Первые встречи сидел как на иголках — телефон молчит, а вдруг маме плохо, вдруг что-то случилось. Проверял экран каждые пять минут.

Постепенно отпустило. Оказалось, можно два часа не отвечать — и ничего страшного не происходит. Мама недовольна, но жива. Мир не рухнул.

Мама невестку невзлюбила сразу. Говорила — она тебя от меня уводит. Она плохо влияет. Ты изменился, стал чужим. Раньше всё рассказывал — теперь скрытничаешь.

Я не скрытничал. Просто появились вещи, которые касались только нас двоих. Нормально для взрослого мужчины, которому под тридцать. Ненормально для мамы, которая привыкла знать каждый мой шаг.

Свадьбу мама пыталась сорвать. Не явно — исподтишка. То заболела накануне, пришлось ехать проверять. То потеряла документы, которые я оставил у неё на хранение. То позвонила за час до церемонии с истерикой — ты меня бросаешь, предаёшь, променял на чужую женщину.

Жена тогда ещё была невестой. Стояла в свадебном платье, смотрела, как я успокаиваю рыдающую в трубку мать. Ничего не сказала. Только глаза стали грустными.

Мы всё-таки расписались. Мама пришла на церемонию с траурным лицом. Сидела в углу, ни с кем не разговаривала. На фотографиях — как на похоронах. Потом говорила всем: сын совершил ошибку, эта женщина его погубит.

После свадьбы я сократил звонки. Не специально — просто жизнь изменилась. Утром — сборы вдвоём, некогда болтать. Днём — работа. Вечером — ужин с женой, разговоры, совместные дела. Звонил маме дважды в день: утром коротко и вечером подольше.

Для нормального человека это много. Для мамы — предательство.

— Ты меня забыл, — говорила она в каждом разговоре. — Раньше был внимательный сын, теперь — чужой человек.

— Мам, я звоню каждый день. Дважды.

— Дважды! Раньше двадцать раз звонил, а теперь дважды. Чувствуешь разницу?

Чувствовал. Разница в том, что раньше моя жизнь принадлежала ей, а теперь — мне.

Она начала жаловаться на здоровье. Каждый звонок — новая болезнь. Сердце колет, голова кружится, давление скачет. Я срывался, ехал проверять — всё в порядке. Давление нормальное, кардиограмма чистая. Просто хотела внимания.

Потом пошли ультиматумы.

— Выбирай: или я, или она.

— Мам, это моя жена. Я не буду выбирать.

— Значит, выбрал её. Предал мать ради бабы.

Я перестал реагировать на провокации. Звонил, как и раньше — дважды в день. Приезжал по выходным, привозил продукты. Делал всё, что делают нормальные взрослые дети. Но для неё этого было мало.

На мой день рождения жена организовала небольшой праздник — друзья, коллеги, накрытый стол. Маму позвали, конечно. Она приехала с опозданием, вошла с мрачным лицом.

Весь вечер сидела молча, смотрела на нас с женой тяжёлым взглядом. Когда гости начали расходиться, попросила поговорить наедине.

Мы вышли на балкон. Она достала из сумки какой-то листок, зажала в руке.

— Я приняла решение, — сказала она торжественно. — Раз ты отказался от матери — я отказываюсь от тебя.

— Мам, о чём ты?

— Я тебя проклинаю. С этого дня ты мне не сын.

Она развернула листок — там был какой-то текст, написанный от руки. Начала читать вслух, запинаясь на словах. Что-то про неблагодарность, предательство крови, материнское проклятие до седьмого колена.

Я стоял и слушал. Не знал, как реагировать. Смеяться? Плакать? Злиться?

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Ты сделал свой выбор — живи с последствиями.

Она спрятала листок, прошла мимо меня в квартиру, взяла сумку и ушла. Даже не попрощалась.

Жена нашла меня на балконе через полчаса. Я сидел на корточках и смотрел в пустоту.

— Что случилось?

— Мама меня прокляла.

Она села рядом, взяла за руку.

— Серьёзно?

— С бумажкой и торжественной речью. Я ей больше не сын.

Мы помолчали. Потом она сказала:

— Мне жаль. Правда жаль. Но может, это к лучшему?

Я не ответил. Не знал, к лучшему или нет.

Мама не звонила две недели. Для неё — рекорд. Я тоже не звонил — ждал, когда остынет. Или проверял, насколько серьёзно её проклятие.

На пятнадцатый день позвонила — как ни в чём не бывало. Спросила, как дела, что нового. Про проклятие — ни слова.

— Мам, а как же отречение?

— Какое отречение?

— Ты меня прокляла две недели назад. Сказала, что я тебе не сын.

Пауза. Потом — обиженный голос:

— Ты ещё и издеваешься. Я была расстроена, имею право на эмоции. А ты специально не звонил — хотел проучить?

Проучить. Она прокляла меня с бумажкой — а я хотел проучить.

Я понял: ничего не изменится. Никакие проклятия, никакие ультиматумы. Она будет делать то, что делала всегда — манипулировать, давить, требовать невозможного. А потом — как ни в чём не бывало, будто ничего не было.

— Мам, — сказал я медленно, — я буду звонить раз в неделю. По воскресеньям. Если тебе нужна помощь — звони сама.

— Раз в неделю?! Ты с ума сошёл!

— Это моё решение. Или так — или никак.

Она бросила трубку. Перезвонила через час — я не взял. Ещё через час — снова не взял. В воскресенье позвонил сам, как обещал.

Она ответила мгновенно. Голос дрожащий, обиженный. Но — ответила.

С тех пор прошло полгода. Я звоню по воскресеньям, иногда заезжаю с продуктами. Мама недовольна, жалуется родственникам на чёрствого сына. Те сочувствуют ей и косо смотрят на меня.

Мне всё равно.

Жена говорит — я молодец, что выставил границы. Что это было необходимо. Что мама привыкнет или нет — но я наконец живу своей жизнью.

Наверное, она права.

Проклятие мамино, кстати, не сработало. Никаких бед, никаких несчастий. Только тишина в телефоне по будням.