Жене удобно жить с родителями, а мне надоело быть приживалкой

Я всегда знал, что семья должна жить отдельно. Это не упрямство и не гордость — просто убеждение, которое сидит во мне с детства. Может, потому что сам вырос в тесной двушке с бабушкой, где каждый вечер кто-то с кем-то ссорился из-за громкого телевизора или немытой посуды. А может, просто понимаю: чтобы стать настоящей семьёй, нужно пройти этот путь самим. Без подстраховки.

С Олесей мы познакомились на дне рождения общего друга. Она яркая и с прекрасным чувством юмора, я в неё сразу влюбился. Через полгода я сделал предложение, ещё через три месяца мы поженились. Ей было двадцать три, мне — двадцать шесть. Она всю жизнь прожила с родителями в просторной трёхкомнатной квартире, и Дарья Сергеевна с Леонидом Ивановичем сразу дали понять, что мы можем остаться.

«Зачем вам тратиться на съём? — говорила тёща, накрывая стол после росписи. — Поживёте пока здесь, накопите спокойно. Комната большая, вам хватит».

Леонид Иванович кивал, добавляя что-то про разумный подход и финансовую грамотность. Они хорошие люди, этого не отнять. Не деспоты какие-нибудь, не контролёры. Просто любят дочь и хотят ей помочь. Но я отказался. Вежливо, но твёрдо.

— Спасибо, но мы справимся сами. Сначала поснимаем, потом возьмём ипотеку. Так правильнее.

Олеся тогда не спорила. Кажется, ей даже понравилось, что я такой решительный. Или она просто ещё не понимала, каково это — жить на съёмной квартире, считая каждую копейку.

Первый год был сложным, но счастливым. Мы снимали однушку — старый дом, скрипучие полы, соседи за стеной с вечными скандалами. Зато это было наше пространство. Мы с женой оба работали, старались. Вместе мы получали неплохо, откладывали треть зарплат. Планировали года через три-четыре взять ипотеку.

Второй год шёл по накатанной. Мы уже присматривали районы, сравнивали застройщиков, спорили о планировках. Олеся хотела кухню побольше, я — лоджию. Мечтали, как будем обставлять детскую. Когда-нибудь потом. Сначала — своё жильё, потом — дети. Логично же.

Но жизнь не спрашивает о планах.

Олеся забеременела в конце второго года. Это не было запланировано, и первые дни мы оба ходили растерянные. Я смотрел на тест с двумя полосками и думал: ну вот, всё пошло не так. А потом обнял жену и сказал, что разберёмся. Потому что куда деваться? Это же наш ребёнок.

Дальше начались подсчёты. Декрет, один мой заработок, съёмная квартира, накопления... Цифры не сходились. Вернее, сходились, но впритык, без права на ошибку. Дарья Сергеевна приехала через неделю после того, как мы сообщили новость.

— Дети, я ценю вашу самостоятельность, — сказала она, глядя на меня с той особенной материнской мягкостью, которая почему-то всегда заставляла меня чувствовать себя неловко. — Но подумайте разумно. Олесе нельзя нервничать, а вы будете жить на грани. У нас места много. Поживёте год-два, накопите спокойно. Ребёнку нужна стабильность.

Олеся смотрела на меня с надеждой. Она уже тогда начала уставать от нашего быта — от старой плиты, от шумных соседей, от необходимости экономить на всём.

Я согласился. Сказал себе: это временно. Год, максимум полтора. Накопим — и съедем.

Настя родилась в апреле. Крошечная, красная, с пронзительным криком — самое прекрасное существо на свете. Первые месяцы я почти не спал, но был счастлив. Даже то, что мы жили у тёщи, казалось терпимым. Все помогали: Дарья Сергеевна готовила, Леонид Иванович гулял с коляской, пока я на работе. Олеся высыпалась, восстанавливалась. Всё было почти хорошо.

Почти.

Потому что я с каждым месяцем всё острее чувствовал, что это не мой дом. Нельзя после девяти вечера ходить по квартире - полы скрипят. Нельзя прийти с работы и молча поужинать — нужно поддерживать разговор. Нельзя что-то личное обсудить с женой, потому что стены тонкие. Даже холодильник — и тот чужой. Я клал туда продукты и чувствовал себя квартирантом.

Через год после рождения Насти мы накопили на первый взнос. Я нашёл хороший вариант — двушка в новостройке, нормальный район, рядом садик и школа. Всё сложилось. Оформили ипотеку, получили ключи. Я был счастлив впервые за долгое время.

Но квартира была с ремонтом "от застройщика". Не самый плохой вариант, жить можно, но, конечно, всё надо переделывать. И тут началось.

— Жень, ну куда вы сейчас? — Леонид Иванович разливал чай на кухне, рассуждая тоном человека, который точно знает, как надо. — Там же всё надо переделывать, причём сейчас, а то потом обставитесь и уже сложнее будет. И куда вам переезжать? Зачем спешить?

— Поживите ещё немного, — добавила Дарья Сергеевна. — Сделаете ремонт спокойно, обставите всё. А потом переедете в готовое гнёздышко.

Я посмотрел на Олесю. Она отвела глаза.

Вечером у нас был разговор. Первый серьёзный за долгое время.

— Ты тоже считаешь, что не надо переезжать? — спросил я.

— Жень, ну ты же сам понимаешь... Там всё надо переделывать, а это грязь, шум. Или ты предлагаешь жить в том убожестве, что оставил застройщик? Куда мы с Настей? Здесь мама помогает, папа с ней сидит, когда надо. А там будет куча проблем!

— Мы можем пожить пока без нового ремонта, а потом накопить и всё обновить.

— Временное - это хуже всего. Если уж переезжать, то в нормальные условия!

Она говорила про логику. Про деньги. Про удобство. И всё это было правдой. Но за этой правдой стояло другое: ей хорошо здесь. Ей комфортно. Мама готовит, папа помогает, не надо напрягаться.

Я промолчал. Решил сделать новый ремонт сам, по выходным и вечерам. Полгода — и будет готово. Тогда поговорим снова.

Сейчас Насте почти три. Ремонт почти закончен. Осталась ванная и мелочи по электрике. Ещё месяц — и можно заезжать. Но чем ближе этот момент, тем отчётливее я понимаю: Олеся не хочет переезжать. Вообще. Ремонт был только предлогом.

На днях она сказала:

— А может, сдадим пока квартиру? Будет легче ипотеку платить. Поживём здесь ещё годик...

Годик. Потом будет ещё годик. Потом Настя пойдёт в садик рядом с бабушкой. Потом в школу. И всё. Мы так и останемся здесь навсегда, в чужом доме, где я — приложение к семье Олеси.

Я люблю Олесю. Люблю Настю. Люблю даже, наверное, Дарью Сергеевну с Леонидом Ивановичем — по-своему. Но я не могу больше. Три года я живу на чужой территории, где у меня нет права голоса. Где каждое моё решение проходит через фильтр «а что скажут родители». Где я чувствую себя бедным родственником, которого приютили из жалости.

Через месяц я закончу ремонт. И скажу Олесе: мы переезжаем. Я, ты и Настя. В наш дом. В нашу жизнь.

Если она откажется — это будет конец. Я понимаю это отчётливо, как никогда. И боюсь этого разговора. Но ещё больше боюсь прожить так всю жизнь — гостем в чужом доме, человеком, который так и не смог построить своё.

Я слишком долго терпел ради её удобства. Теперь моя очередь быть услышанным.