Знаю об изменах мужа, но приходится делать вид, что их не существует

Катюша засыпает у меня на руках. Шесть месяцев и три дня — я считаю каждый день, потому что каждый день она немножко другая. Вчера научилась хватать погремушку и не отпускать, сегодня впервые засмеялась так, что я сама расхохоталась, а завтра будет что-то ещё.

Это странное чувство — быть свидетелем того, как человек становится человеком. Маленькое тёплое существо сопит, причмокивает во сне, и я сижу, боясь пошевелиться, потому что если сейчас её переложить в кроватку, она проснётся. А если проснётся — всё, следующие два часа будет кричать.

Я научилась сидеть неподвижно. Это полезный навык.

За окном зимний день, серый такой, тоскливый. В квартире тепло, батареи горячие, на плите стынет суп, который я успела сварить, пока дочь спала после обеда. Саша вернётся с работы часов в восемь, может, позже. Или не вернётся до полуночи. Я никогда не знаю заранее.

Квартира хорошая, двухкомнатная, в новом доме. Сашина, ещё до меня была. Я сюда переехала четыре года назад, когда мы поженились, с одним чемоданом. Чемодан до сих пор стоит на антресолях, старый, коричневый, с отломанным колёсиком. Я его не выбрасываю. Сама не знаю почему.

Дочь вздрагивает во сне, хмурится. Я начинаю её укачивать — легонько, почти незаметно. Через минуту она расслабляется, личико разглаживается. Я смотрю на неё и думаю, что вот оно, счастье. Вот эти крошечные пальцы, эти ресницы-ниточки, этот нос-пуговка. Можно утонуть в этой любви, раствориться в ней целиком.

А потом звонит телефон — беззвучно, только экран загорается — и я вижу, что это Настя. Подруга. Она заходила три дня назад и с тех пор уже дважды писала. Я не отвечала.

Не потому что обиделась. Просто не знала, что сказать.

Она пришла в субботу, днём. Притащила торт — я ей сто раз говорила, что мне нельзя, я же кормлю, а сладкое — это колики у ребёнка. Но Настя всегда приносит торт. Привычка.

Мы сидели на кухне, пили чай, Катя спала в комнате, и всё было почти нормально. Почти уютно. А потом Настя замолчала. Начала вертеть чашку в руках, смотреть в окно, потом на стол, потом опять в окно.

— Лид, — сказала она наконец, — я тебе должна кое-что сказать. Только ты не расстраивайся, ладно?

Я уже знала, что она скажет. По голосу знала, по этим её бегающим глазам. Но я кивнула и приготовилась слушать.

— Я вчера видела Сашу. С женщиной. Они... ну, держались за руки. Целовались даже.

Она выдохнула, как будто камень с души сбросила. Посмотрела на меня выжидающе.

Я отпила чай. Хороший чай, цейлонский, Саша покупает в специальном магазине.

— Спасибо, что сказала, — ответила я. — Хочешь ещё чаю?

Настя моргнула. Потом ещё раз моргнула.

— Лид, ты меня слышала? Я говорю — Саша с другой женщиной. Он тебе изменяет.

— Я слышала.

— И что? Что ты собираешься делать?

Я пожала плечами:

— Ничего. Жить дальше.

Вот тут она и взорвалась. Настя всегда была эмоциональной. Вскочила, руками замахала, голос повысила.

— Как — ничего? Лида, ты в своём уме? Он же тебя обманывает! Предаёт! Ты ему ребёнка родила, а он шляется непонятно с кем! Где твоя гордость вообще? От такого мужика уходить надо, бежать надо!

Я пошла проверить, не проснулась ли от этих криков дочь. Нет, слава богу, лежит, сопит, такая сосредоточенная. Тихонько вышла из комнаты.

Я вернулась на кухню. Настя стояла у окна, всё ещё возмущённая, всё ещё ждущая от меня какой-то правильной реакции.

— Настя, — сказала я спокойно, присаживаясь обратно на стул, — у тебя есть родители. Мама с папой, которые тебя любят и всегда помогут. Есть сестра. Есть квартира, которую тебе родители подарили на двадцатипятилетие. А у меня есть отец-алкоголик в городке за полторы тысячи километров отсюда, который не звонил мне пять лет. Больше ничего нет.

Она молчала.

— Уйду я от Саши — и что дальше? Куда мне идти? На пособие жить? На алименты, которых может и не быть? С шестимесячным ребёнком на руках, без жилья, без работы, без поддержки? Не смешно.

— Но ты же не можешь так... так просто закрывать глаза...

— Могу. И закрываю.

— Это унизительно, — тихо сказала Настя.

— Может быть. Но мне сейчас не до гордости. Мне дочь растить надо.

Она фыркнула, передёрнула плечами:

— Я такого не понимаю. Извини, но не понимаю.

Я посмотрела на неё — на модное пальто, на маникюр, на уверенность в глазах. Уверенность человека, которому всегда есть куда отступить, есть кому позвонить в три часа ночи, есть где переждать бурю.

— Желаю тебе и дальше не понимать, — сказала я. — Потому что ничего хорошего в этом понимании нет.

Она ушла через десять минут. Торт остался — стоит в холодильнике, я его не трогаю. Может, выброшу, если муж не решит полакомиться, на него иногда находит.

Я пошла в комнату к дочери. Стою над кроваткой и смотрю на неё. Думаю о том, что знаю про Сашины измены давно. С тех пор, как я была на седьмом месяце. Тогда случайно увидела переписку — он оставил телефон разблокированным. Там были фотографии, которые мне лучше было не видеть. И слова, которые мне лучше было не читать.

Я проплакала всю ночь. Тихо, в подушку, чтобы он не слышал. А утром встала, приготовила завтрак, улыбнулась, спросила, как спалось.

С тех пор ничего не изменилось.

Саша возвращается в половине десятого. Усталый, пахнет каким-то чужим парфюмом — сладковатым, цветочным. Я к этому запаху привыкла. Делаю вид, что не замечаю.

Он заглядывает в комнату, смотрит на спящую Катюшу

— Как она сегодня?

— Хорошо. Почти не плакала.

— Молодец.

Он говорит это про дочь, но я почему-то думаю, что это про меня.

— Есть будешь? — спрашиваю. — Суп сварила.

— Давай.

Мы сидим на кухне, он ест, я пью чай и листаю ленту в телефоне. Почти как нормальная семья. Может, мы и есть нормальная семья — просто с поправками, с оговорками, с тем, о чём не принято говорить вслух.

Я ищу плюсы. Это мой способ выживать. Он обеспечивает — плюс. Квартира тёплая — плюс. Он не пьёт — огромный плюс, учитывая моего отца. Иногда встаёт к Катьке ночью, когда она плачет, — тоже плюс. Не бьёт — это вообще должно быть само собой разумеющимся, но я знаю истории, я читала форумы, и то, что он не поднимает руку, — это тоже плюс.

Минус один. Но большой.

Я смотрю на него — на широкие плечи, на руки, на затылок — и думаю: когда-нибудь это изменится. Когда-нибудь Катя подрастёт, пойдёт в сад, потом в школу. Когда-нибудь я смогу выйти на работу, накопить денег, что-то изменить. Когда-нибудь у меня появится выбор.

А пока — я буду молчать. Буду вставать в пять утра, кормить, качать, укладывать. Буду варить супы и стирать пелёнки. Буду искать плюсы и не замечать минусов.

Потому что выбора у меня сейчас нет.

Катя просыпается — тихое хныканье из комнаты, которое скоро перерастёт в плач. Я встаю.

— Я к ней, — говорю.

— Угу, — отвечает он, не отрываясь от телефона.

Иду к дочери. Беру её на руки. Она сразу успокаивается, смотрит на меня своими огромными серыми глазами.

— Ничего, — шепчу ей. — Всё будет хорошо. Мы справимся.

Она улыбается мне — беззубой, широкой, счастливой улыбкой.

И я понимаю, что это правда. Справимся. Ради неё — обязательно справимся. А гордость... С ней я разберусь когда-нибудь потом, когда у меня будет свободное время и силы.