Свекровь натащила пылесборников, хотя знает про мою аллергию

Аллергия на пыль — это не каприз и не прихоть. Это когда просыпаешься с заложенным носом, когда глаза слезятся от невидимых частиц, которые другие люди даже не замечают. Это когда один вечер у подруги, где на полу лежит старый ковёр, оборачивается неделей насморка и кашля. Я узнала о своей аллергии в двадцать три года, когда после очередного «простудного» состояния врач наконец-то отправил меня к аллергологу. И с тех пор моя жизнь изменилась.

Когда мы с Максимом начали жить вместе, я сразу честно предупредила: у меня будут свои правила. Никаких ковров. Никаких тяжёлых бархатных штор. Никаких мягких игрушек на полках. Минимум текстиля, максимум того, что можно легко протереть. Максим пожал плечами и сказал: «Хорошо». Вот просто так — хорошо. Без споров, без закатывания глаз, без вопросов «а может, ты преувеличиваешь?».

Мы обустроили нашу квартиру под мои потребности. Ламинат на полу — светлый, практичный. Рулонные шторы из специального материала, который не собирает пыль. В углу спальни — очиститель воздуха, который работает круглосуточно. Влажная уборка раз в два дня. Мне нравится наш дом. Он светлый, просторный, в нём легко дышится. В прямом смысле.

Максиму, кажется, тоже нравится. Он никогда не жаловался на «холодность» интерьера, не просил повесить другие шторы, который невозможно протереть, не мечтал вслух о пушистом ковре у кровати. Мы прожили так три года, и всё было хорошо.

А потом в нашу жизнь активнее вошла Нина Павловна.

Свекровь моя — женщина старой закалки. Для неё уют измеряется количеством вещей на квадратный метр. Чем больше статуэток на полке, чем тяжелее портьеры, чем гуще ворс ковра — тем уютнее. Её собственная квартира напоминает музей советского быта: хрустальные вазы, фарфоровые балерины, три слоя штор на каждом окне и ковёр на полу и на стене над диваном. Каждый раз, когда мы приходим к ней в гости, я выхожу оттуда с красными глазами и чихаю потом весь вечер, а потом пью таблетки.

Нина Павловна знает о моей аллергии. Я рассказывала. Максим рассказывал. Но она относится к этому как к какому-то чудачеству, которое можно игнорировать, если очень захотеть.

Сначала были статуэтки. На каждый праздник — новый подарок. Глиняные собачки. Фарфоровые птички. Пастушки с овечками. Танцовщицы в кружевных юбках. Я принимала, благодарила, улыбалась. А потом аккуратно заворачивала в газету и убирала в коробку на антресоли. Там уже целая коллекция — штук двадцать, наверное.

Максим как-то спросил, почему я их не выставляю. Я объяснила: эти штуки — идеальные пылесборники. Все эти завитушки, складочки, мелкие детали. Их невозможно нормально протереть, и пыль набивается во все щели. Проще протереть пустую полку, чем перемывать все фигурки. Он кивнул и больше не спрашивал.

А вот Нина Павловна спрашивала. Каждый раз, приходя к нам, она оглядывала квартиру с таким выражением лица, будто попала в тюремную камеру. Качала головой. Вздыхала. Говорила что-нибудь вроде: «Ну как вы тут живёте, не понимаю» или «Максимка, тебе разве не холодно без ковра?». Максим отвечал, что ему нормально. Она вздыхала ещё тяжелее.

Я терпела. Человек старшего поколения, другие представления об уюте, можно понять. Статуэтки — ладно, коробка большая, места хватит.

Но три недели назад Нина Павловна пришла не с фарфоровой собачкой.

Она пришла с двумя коврами.

Огромными. Тяжёлыми. С длинным густым ворсом какого-то болотно-бордового цвета. Такими, какие вешали на стены в восьмидесятых. Такими, в которых живут целые колонии пылевых клещей.

Я открыла дверь и увидела её, раскрасневшуюся от подъёма на четвёртый этаж и два эти рулона, которые явно притащила не свекровь, а какие-то грузчики, сама она бы их не доволокла.

— Привезла вам наконец нормальные ковры, — заявила она вместо приветствия. — В спальню и в гостиную. Хватит как в больнице жить.

Я не сразу нашлась что ответить. Стояла в дверях и смотрела на эти ковры, как на что-то инопланетное.

— Нина Павловна, — сказала я осторожно, — вы же знаете, что у меня аллергия. Мне нельзя ковры.

— Ой, ерунда! — Она махнула рукой и попыталась протиснуться мимо меня в квартиру. — Просто будешь пылесосить почаще. А потом влажной рукой проходиться по ворсу, собирать остатки. Моя мама так делала, и ничего, все живы-здоровы были.

— Нет, — сказала я твёрже. — Мне не нужны ковры. И я не собираюсь проходиться по ним влажной рукой.

Она остановилась и посмотрела на меня так, будто я сказала что-то неприличное.

— То есть как это — не собираешься? Я тебе уют в дом несу, а ты нос воротишь?

— Это не уют. Это пылесборники, от которых я буду болеть. Я вам сто раз объясняла.

— Да какая там болезнь! — Голос свекрови начал подниматься. — Выдумки одни! Ты просто ленивая, убираться не хочешь! И Максимку моего заставляешь жить в этом... в этом кабинете! Голые стены, голый пол — это разве дом? Это контора какая-то!

Я почувствовала, как начинает болеть голова.

— Ваш Максимка — взрослый мужчина, который сам выбрал здесь жить. И ему всё нравится.

— Ничего ему не нравится! Он просто терпит, потому что ты дефектная! Нормальная баба ковёр бы постелила, шторы бы повесила, а ты только своей аллергией прикрываешься!

Дефектная.

Это слово ударило меня сильнее, чем я ожидала. Я стояла и смотрела на эту женщину — на её поджатые губы, на её свёрнутые ковры, на её уверенность в собственной правоте — и понимала, что больше не хочу это терпеть.

— Уходите, — сказала я. — И ковры свои заберите.

— Что?!

— Уходите. Я не буду это обсуждать. Вы назвали меня дефектной в моём собственном доме. Забирайте ковры и уходите.

Нина Павловна открыла рот, закрыла, снова открыла. Потом развернулась и ушла, грохнув дверью так, что у соседей, наверное, люстра закачалась.

Максима дома не было. Он приехал вечером, уже наслушавшись маминой версии событий. По его лицу я сразу поняла, что разговор будет неприятным.

— Надь, — начал он осторожно, — мама звонила. Говорит, ты её выгнала.

— Выгнала. Она назвала меня дефектной.

— Ну... она погорячилась. Она же хотела как лучше. Уют там, забота.

Я смотрела на него и не узнавала.

— Максим, какое «как лучше»? Она притащила ковры, от которых я буду задыхаться. Я ей объясняла про аллергию. Много раз. Она не слышит.

— Но она же мама. Она старше. Может, тебе стоит извиниться? Ну, ради мира в семье.

— Извиниться? За что? За то, что я не хочу болеть? За то, что я защищаю свой дом?

Он вздохнул. Потёр затылок. Промолчал.

С тех пор прошло три недели. Нина Павловна не приходила. Звонит Максиму, жалуется на меня. Максим ходит с виноватым видом и иногда заводит разговоры о том, что «надо бы помириться». Я молчу.

Я не собираюсь извиняться. Я не собираюсь впускать в свой дом человека, который считает меня дефектной из-за болезни. Который три года игнорирует мои объяснения. Который решил, что его представления об уюте важнее моего здоровья.

Мне больно, что Максим этого не понимает. Что для него «мама же старше» — аргумент. Что он ждёт от меня примирения, а не от неё — извинений.

Но я знаю одно: этот дом — мой. Здесь я дышу. Здесь я не болею. И никакие ковры, никакие статуэтки, никакие чужие представления о том, как должно быть, сюда не войдут.

Даже если ради этого придётся стоять одной.