Отец приехал в мой город, но так и не нашел время, чтобы встретиться со мной и внучкой

Сообщение пришло в пятницу вечером. Я купала Алиску — ей три года, и она обожает пену и резиновых уточек. Телефон пиликнул, я глянула мельком.

«Дочка, я в Питере до воскресенья. Приехал к Сашке на юбилей. Созвонимся как-нибудь!»

Я перечитала трижды. Папа. В моём городе. На три дня. И — «созвонимся как-нибудь».

— Мама, уточка утонула! — Алиска плеснула водой, возвращая меня в реальность.

— Сейчас, малыш.

Я достала уточку, домыла дочку, завернула в полотенце. Всё — на автомате. В голове крутилось одно: он здесь. В двадцати минутах на метро. И не собирается заезжать.

Папа жил в Новосибирске. После развода родителей, когда мне было четырнадцать, я осталась с мамой. Виделись редко — сначала каникулы, потом только праздники, потом почти никогда. Он женился снова, родились близнецы, жизнь закрутилась.

Я не обижалась. Точнее, убедила себя, что не обижаюсь. Расстояние, дела, новая семья — я всё понимала. Звонила сама, поздравляла с праздниками, отправляла фотографии Алиски. Он отвечал тепло, но коротко. «Красавица растёт!» «Похожа на тебя!» «Целую, дочка!»

Три года он не видел внучку вживую. Только по видеосвязи, урывками, между делами.

И вот — приехал. К друзьям.

Я набрала его номер. Гудки, гудки, сброс. Перезвонил через полчаса.

— Дочка! Прости, не мог говорить — в ресторане шумно.

— Пап, ты правда в Питере?

— Да, у Сашки юбилей. Шестьдесят лет, представляешь? Мы же с ним с армии дружим.

— Это здорово. А к нам заедешь?

Пауза. Я слышала смех на фоне, звон бокалов, музыку.

— Дочка, тут программа расписана по минутам. Сегодня банкет, завтра на дачу едем, в воскресенье рано улетаю.

— Совсем никак?

— Ну... — он замялся. — Давай в следующий раз. Специально к вам приеду. Обещаю.

Следующий раз. Специально приеду. Обещаю. Я слышала эти слова сто раз.

— Пап, Алиска тебя не помнит. Ей три года. Для неё ты — картинка в телефоне.

— Маленькая ещё, успеет запомнить. Ладно, дочка, мне пора. Созвонимся!

Я сидела на кухне и смотрела в темноту за окном. В груди было пусто — не больно, не обидно. Просто пусто.

Алиска прибежала в пижаме, с мокрыми волосами.

— Мама, почитай сказку!

— Иду, малыш.

Я читала про колобка, про курочку рябу, про трёх медведей. Алиска засыпала, посапывая, обняв плюшевого зайца. Я смотрела на неё и думала: узнает ли она когда-нибудь своего деда? Не по фотографиям — живого, настоящего? Будет ли он подбрасывать её на коленях, рассказывать истории про свою молодость, учить кататься на велосипеде?

Наверное, нет.

Мама позвонила в субботу утром. Она жила в Москве, но мы созванивались каждый день.

— Как дела, родная?

— Нормально. Папа в Питере.

Пауза.

— Я знаю. Он мне написал. Хвастался, какой юбилей шикарный.

— А про нас — ничего?

— Ничего.

Мы помолчали. Мама понимала без слов — сама прожила с ним пятнадцать лет.

— Он такой, дочь. Всегда был. Друзья, рыбалка, компании — на первом месте. Семья — где-то рядом. Я думала, с возрастом изменится. Не изменился.

— Почему ты вышла за него?

— Молодая была. Глупая. Влюбилась в обаяние. Потом поняла — обаяние не греет, когда он неделями пропадает с друзьями.

— А почему родила меня?

— Потому что хотела тебя. Не его ребёнка — тебя. И ни разу не пожалела.

Я всхлипнула. Не хотела — само вырвалось.

— Мам, мне тридцать два года. Почему до сих пор больно?

— Потому что дети всегда ждут любви от родителей. Даже взрослые. Даже те, кто уже сам родитель.

Алиска вбежала на кухню.

— Мама, я хочу блины!

— Сейчас сделаю, малыш.

— Иди, — сказала мама. — Позвоню вечером.

Я делала блины и думала. Папа был в двадцати минутах от нас. Мог заехать на час — между банкетом и дачей. Мог хотя бы предложить встретиться в кафе, посмотреть на внучку. Мог — но не захотел.

Дело было не во времени. Дело было в приоритетах.

К вечеру я не выдержала. Написала ему:

«Пап, мы могли бы встретиться завтра утром, перед твоим отъездом. Кофейня рядом с вокзалом. Хоть полчаса».

Ответ пришёл через два часа.

«Дочка, рано улетаю, не успею. Давай в следующий раз!»

Смайлик с сердечком. Как будто это всё объясняло.

Я смотрела на экран и чувствовала, как что-то внутри каменеет. Не обида — решимость. Годами я ждала, надеялась, оправдывала. Он занят. У него новая семья. Расстояние большое. Всё понятно.

Но теперь расстояния не было. И оправданий — тоже.

В воскресенье папа улетел. Написал из аэропорта: «Отлично отдохнул! Сашка молодец, такой праздник устроил!»

Я не ответила.

Вечером позвонила мама.

— Как ты?

— Нормально. Приняла решение.

— Какое?

— Больше не бегать за ним. Не напоминать о себе. Не отправлять фотографии, на которые он отвечает смайликами. Если захочет общаться — знает мой номер.

— Катюш, он твой отец...

— Он мой биологический родитель. Отец — это тот, кто рядом. Кто приезжает на дни рождения. Кто находит время на внучку.

— Он может обидеться.

— Он не заметит. Он и раньше не замечал.

Мама вздохнула.

— Ты права. Просто хочу, чтобы тебе было легче.

— Мне уже легче. Потому что я перестала ждать.

Прошло три месяца. Папа не звонил — наверное, не заметил, что звоню только я. На его день рождения я отправила короткое «Поздравляю», без фотографий, без длинных слов. Он ответил: «Спасибо, дочка!» И тишина.

Мама говорила — он жалуется общим знакомым, что я отдалилась. Не пишу, не звоню, не делюсь. Бедный папа, дочь его забыла.

Про то, что он был в моём городе и не нашёл полчаса — не упоминал.

Алиска привыкла к тому, что дедушка — картинка в телефоне. Иногда спрашивала:

— Мама, а дедушка к нам приедет?

— Может быть, когда-нибудь.

— А когда?

— Не знаю, малыш. Давай лучше к бабушке съездим?

— Давай! — она радовалась. Бабушку — мою маму — она знала и любила. Та приезжала каждые два месяца, привозила подарки, гуляла в парке, читала сказки на ночь.

Разница была очевидной. Одна хотела быть рядом — и была. Другой — нет.

В мае папа написал сам. Впервые за полгода.

«Дочка, как дела? Почему не звонишь?»

Я долго смотрела на экран. Много вариантов ответа крутилось в голове. Злых, обиженных, саркастичных.

Выбрала честный.

«Пап, ты был в Питере в ноябре. В двадцати минутах от нас. Три дня. И не нашёл времени увидеть внучку. После этого мне нечего сказать».

Ответ пришёл через сутки.

«Но я же был занят! Это юбилей Сашки! Ты должна понимать!»

Должна понимать. Всегда — должна. Я должна была понимать развод. Должна была понимать его новую семью. Должна была понимать расстояние, занятость, обстоятельства. А он — ничего не должен.

Я не ответила.

Через неделю он позвонил. Я не взяла трубку. Перезвонил — я сбросила. Написал: «Дочка, хватит дуться!»

Дуться. Как будто мне пять лет и я капризничаю из-за конфеты.

Я ответила.

«Пап, я не дуюсь. Я просто поняла, что у тебя своя жизнь, и я в ней не на первом месте. Это нормально. Просто я больше не буду делать вид, что это не больно».

Он не ответил. Наверное, не знал — что.

Лето прошло тихо. Мы с Алиской ездили к маме в Москву, гуляли по паркам, ели мороженое. Бабушка учила внучку рисовать, лепить из пластилина, считать до двадцати. Алиска обожала её.

— Мама, — спросила она однажды, — а почему бабушка Люда приезжает, а дедушка нет?

— Потому что дедушка живёт далеко.

— Бабушка тоже далеко. Но она приезжает.

Детская логика. Простая и безжалостная.

— Дедушка... занят, — я не нашла других слов.

— Он не хочет к нам?

— Он... не умеет хотеть.

Алиска не поняла. И слава богу.

Осенью папа снова написал.

«Дочка, давай помиримся. Ты же знаешь, я тебя люблю».

Люблю. Слово, которое ничего не стоит без действий.

Я написала ему длинное письмо. Не злое — честное. Про ноябрь, про двадцать минут, про три года без встреч. Про то, что любовь — это не слова, а выбор. Каждый день, каждый час. И он выбирает не меня. Не внучку. Друзей, работу, новую семью — но не нас. Он прочитал. Не ответил.